Камилла Клодель, женщина

Роден, Роден, Роден

Уже несколько дней идет снег. Зима девяностого года застилает мглой глаза: в воздухе кружится муть, вызывая чувство разбитости и уныния. Поработать вряд ли удастся. Быстро темнеет, света едва хватает на два часа. И в этом свете все выглядит фальшиво. Хватит, с нее довольно. Ей скоро исполнится двадцать шесть. Она старуха, и она потерпела провал. Заказов практически нет, зато сколько угодно ненависти, зависти, сплетен и молчания, равнодушного молчания. Вот и все, что ей достается. Даже Роден не в настроении.

С тех пор как Камилла удостоилась похвалы в Салоне, прошло почти два года, и все свелось к «простой вежливости». Восхищенные фразы, будущность, которую ей пророчили, где это все? К тому же она никогда не любила первые дни после Нового года: почему что-то должно измениться только оттого, что цифра изменилась на единицу! Просто смех!

Два раза она вставала — и ложилась снова. Освещение отвратительное, ничего не получится. И она валяется, бездельничает, глупо и бесполезно, ни планов, ни замыслов. Кому она нужна? Она ходит в гости к друзьям, к родственникам. Вот у Родена есть Роза, есть натурщицы, есть скульптура. Только ради кого-то очень близкого, кто очень в тебе нуждается, можно захотеть выйти из дому в этакий денек. Или ради работы, а у нее есть работа! Точнее, есть господин Роден, заваленный заказами. Ему не хватает нанятых рабочих. Три мастерские, где с утра до вечера стоит грохот, как в кузнице, называют «Роден и компания». Одни на него нападают, другие защищают, потому художника следует утешать, поддерживать. Критики обильно поливают его бранью, потому его считают жертвой, и все заняты им.

С «Гражданами Кале» вышел скандал. Памятник до сих пор не установлен, городской комитет в Кале по-прежнему настроен враждебно по причине полнейшего непонимания. Год назад Родену заказали памятник Виктору Гюго, который будет установлен в Париже, плюс все еще не завершенные «Врата ада», памятник Клоду Лоррену в Нанси, не говоря уж о политических деятелях и богатых дамах, которым хочется иметь свой портрет его работы. Ох, эти дамы! Камилла с радостью повырывала бы им глаза. Они являются, распускают крылышки, упрашивают, выпячивают ягодицы. Впрочем, благодаря им Камилла нашла себе если не подругу, то сообщницу. Когда эти особы убираются с их территории, со всеми своими духами, драгоценностями, деньгами и визитными карточками, Камилла и Иветта отводят душу, насмехаясь над этими дамочками. Их образ жизни кажется им непристойным; это и есть настоящие содержанки, паразитки, живущие за счет общества. Если они замужем и у них есть деньги, отсюда не следует, что им все позволено. А они присвоили себе даже привилегию приближаться к фавну в человеческом облике… «Ах, ох! Господин Роден…»

Огюст Роден часто бывает у госпожи Адан. Туда наведываются Гамбетта, Вальдек-Руссо, Эжен Спюлер, министр по делам искусств, всемогущий художественный критик Кастаньяри. Камилла больше не ходит с ним. Во-первых, ее редко приглашают, и потом, ей нечего надеть. На последнем из таких званых вечеров, где Камилла побывала, Родена окружили, атаковали, рвали на части; даже Кастаньяри хотел заполучить свой бюст его работы. Сильно хотел — для него это, быть может, единственная возможность остаться в памяти потомков. Камилле этот тип весьма неприятен. Когда она сидела у дверей гостиной, только Шарль Гуно заговорил с нею, но ведь она совершенно не разбирается в музыке! Пришлось говорить о Фаусте, о мифе молодости, о договоре Фауста с дьяволом. Она всегда питала слабость к старине Фаусту! Гуно, которому было уже за семьдесят, улыбался в свою окладистую белую бороду.

Теперь-то она знает, зачем нужен такой договор. Время уходит, она теряет самоуверенность молодости. Зернышко по зернышку, у нее отнимут все.

Роден заполонил год 1889. Он — на виду. Камилла — здесь, на кровати, скорчившаяся, свернувшаяся клубочком.

Устроили выставку, он попросил: «Ты ведь придешь туда, Камилла, правда? Я буду ждать. Для меня это очень важно. Притом ты есть в каждой моей работе, пусть это будет воздаянием тебе!» Она была хороша, вся в белом, и спешила, как на любовное свидание. Легкий ветер, запах сирени. Прохожие глядели вслед высокой, словно излучающей свет фигуре. Мужчины позволяли себе помечтать, женщины завидовали этой свободной товарке, которая шла одна куда-то, где ее кто-то ждал.

Камилла подошла к галерее Жоржа Пти. Сколько народу, и все лица вокруг — чужие! Ей вдруг стало страшно. Толпа теснила ее со всех сторон, она едва различала полотна Моне и скульптуры «мэтра». Так она называет его со смесью нежности и иронии: для нее слово «мэтр» всегда связано с понятием «метресса», любовница. Он ей — «мэтр», а она ему… Двойной смысл слов всегда смешил ее.

Он заметил ее, пошел навстречу, обнял за плечи. «Я рад, так рад, что ты пришла!» Подошла молодая женщина. «Вы с Бланш незнакомы? Знакомьтесь: Камилла Клодель!»

Он повернулся к этой молодой гусыне, но тут кто-то взял его за руку: ах, это Октав Мирбо, добрый друг. Мирбо потащил его, чтобы кому-то представить. Его похитили, увели. Она попробовала сказать несколько слов этой Бланш, но у той были свои друзья.

— Простите, мадемуазель, не расслышала вашу фамилию?

Камилла не успела назвать свое имя, да и к чему? Про нее уже все забыли. Роден издалека поглядывал на нее — по сути, следил за нею. Она хорошо разбиралась в выражении его глаз и не раз замечала за ним эти уловки; стоило ей заговорить с кем-то из знакомых, нет, он не ревновал в прямом смысле слова, но беспокоился, не мог примириться с тем, что от него, Родена, ускользнула возможность еще одной дружеской связи, досталась другому, другой — не ему. Роден даже не представил ее как скульптора. Она не увидела ничего, ни картин, ни статуй. Нужно будет прийти в другой раз и все спокойно рассмотреть. Ведь всей этой компании наплевать на выставку. Они здесь не затем, чтобы посмотреть, а затем, чтобы на них посмотрели. Как можно расслабляться, ожидать, что их проймет даже и величайший шедевр?

Триумф! Семьдесят картин Моне и тридцать шесть статуй Родена. «Шумное одобрение».

Эжену Каррьеру обстановка, похоже, тоже не нравилась. Они с Камиллой вышли и отправились бродить, беседуя о том, о сем. Ей очень нравился Эжен, и он ей отвечал тем же. Они оба заметили, что Родена захлестнула волна похвал, исходящих от общества, совсем недавно обливавшего его помоями и готового приняться за это хоть завтра. «Новатор номер один, освободитель скульптуры… Только что открывшаяся выставка… колоссальный успех двух превосходных художников… Именно в них воплотилась с наибольшей отчетливостью и блеском суть этих двух искусств в нашем веке». А какое место тут остается за нею? Место ученицы господина Родена.

Камилла резко повернулась на кровати. Не то чтобы она испытывала ревность, просто ситуация складывалась безвыходная. Один успех влек за собою другой. Спустя несколько месяцев Антонен Пруст, особый уполномоченный по делам искусств, предоставил в распоряжение скульптора новые помещения.

О, что касается присутствия при нем, это ей было предоставлено в полном объеме! Сколько раз он изображал, преображал ее! Кто только не мечтал об их безумной любви! Весь Париж завидовал ей, женщины ревновали. Разве не создал он «Вечного кумира», в коем всякий мог узнать ее — в той девушке, сидящей на коленях у обнявшего ее мужчины? Камилле казалось, что она видит своего «Шакунталу». Они с Роденом подумали одинаково. Да что толку? «Шакунтала» давно позабыт. Критики исходили восторгом перед группой работы господина Родена, «этим чудом нежности».

Камилла уткнулась лицом в белую подушку. Вот они здесь, в комнате — сплетенные воедино мужчина и женщина, изваянные ею с такой любовью, ее единственная похвальная грамота. Почему они все от нее отвернулись? Никто не захотел купить ее работу. Вот он, образ ее поражения, перед глазами.

Нужно встать. Виктория всегда говорила: «Сам себе не поможешь, и Бог не поможет!» Вильнев! Даже Вильнев ее теперь отталкивал. Она не захотела поехать туда этим летом. Белое вино у мэра, бесконечные визиты, поездки. «Вы — дитя нашего края, наша художница. А господин Роден не собирается наведаться к нам?» И после этого — обида, как гром среди ясного неба.

Ей не доверили проект памятника в честь столетия Революции. На маленькой площади Республики, где она когда-то играла ребенком, будет стоять скульптура другого художника. Нашлись благовидные извинения: ведь он нынче самый прославленный художник. И потом, она уроженка Вильнева, пойдут пересуды. Муниципальный совет не хочет обвинений в фаворитизме. И вообще, там видно будет… Эта история выбила почву у нее из-под ног, стала незаживающей раной. Существует Роден. Господин Роден. А кто признает ее? Уж лучше покончить с этим сразу.

Скрежещет заржавленная калитка. Его каблуки стучат по земле. Он вешает зонтик на крючок. Тяжело поднимается по лестнице…

— Кам, Кам, ты нездорова? Что с тобой?

— У меня ничего не выйдет. Все кончено. Меня забыли, — она рыдает, захлебываясь слезами. Ей не хочется так распускаться, но сил нет. Она уже икает — и это перед ним!

— Камилла, милая, перестань. Ты заболеешь!

— Я не получаю заказов. Я не существую…

— Что ты такое говоришь? Разве Лермит не заказал тебе бюст своего сына Шарло?

— Да, но это у тебя он спрашивал совета, как отливать его в бронзе. И Лиар отказывался выполнять мои требования насчет черной патины, пока не получил от тебя рекомендаций… И вообще, он твой друг и обратился ко мне просто потому, что у тебя не хватало времени взяться за этот бюст!

— Чепуху ты несешь! А «Молитва»? Уж ее-то ты делала сама! Я — никчемный старик. Такой «Молитвы», как твоя, мне никогда не сделать. Да еще все то, что ты делаешь вместе со мной…

Однажды, жарким днем, она вошла одна, без спутников, в какую-то безвестную церковь. Там было тихо, мирно, спокойно. Камилла присела на плетеный соломенный стул. Какая-то молодая женщина стояла там на коленях, запрокинув голову, и лицо ее сияло блаженством. Когда-то Камилла читала сочинение «Часы блаженства». Что делала та женщина, о чем думала? Что породило это потаенное ликование, это сияние на лице ее, непостижимое мыслью человеческой? Камилла не сводила с нее глаз; поодаль трепетал, словно сердце, красный огонек. Камилла чувствовала себя защищенной, укрытой от опасности. Вошли две ханжи-богомолки, судача о чем-то вполголоса, сквозь зубы, как госпожа Луиза будучи в дурном настроении, выплевывая свою озлобленность, и устроились на сиденьях, шумя, как пустые жестянки. Камилла не сводила глаз с молящейся. Ни одна черточка на лице ее не дрогнула. В каком мире пребывала она? Откуда это счастье?.. Камилла убежала оттуда, как будто стремилась избавиться от умиротворения, в котором ей было отказано.

— Я хочу уехать, куда-нибудь далеко…

— Но куда? Послушай, Камилла, мне без малого пятьдесят один год. И лишь чуть больше года, как я начал становиться на ноги, получать заказы. А у тебя вся жизнь впереди. Скульптура — дело неспешное. Ты справишься. Прежде всего наберись терпения…

Но Камилле как раз и не хотелось терпеть. Она чувствовала, что времени у нее мало. Не собиралась она в семьдесят лет заниматься скульптурой. Ей нужно все, и все сразу!

— Все сразу! Пока я еще молода… Через десять лет я лучше работать не стану.

— Без терпения не обойтись, Камилла. Вдохновения не существует. Мы — честные работники, современные ремесленники. Если твой талант необычен и нов, ты можешь рассчитывать лишь на кучку сторонников и толпу врагов. Не падай духом. Первые ликуют, потому что знают, за что тебя любят, вторые не понимают, отчего ты так им неприятна; они не способны на длительную верность чему бы то ни было, они вертятся, будто флюгер, куда подует ветер. Посмотри, ведь и у меня это продолжается. Ты видела моего «Виктора Гюго», публика воет и требует крови потому лишь, что я хочу представить его обнаженным. А по-моему, бога в рединготе показывать нелепо! Камилла улыбнулась. — Послушай, Кам, свою первую настоящую скульптуру я сделал только в тридцать семь лет. До того я работал каменотесом, как простой рабочий.

Она все это знает. Но у нее — другое дело. У нее нет времени. У нее не будет времени.

— Ты дитя, ты еще дитя. Позже ты убедишься. Работай. Ты хотела быть скульптором, но это дело долгое и тяжкое. Оно никого не интересует. Кому нужны твои труды? Им наплевать, делаешь ты что-то или нет, а если бросишь работу, они даже не обрадуются, потому что им все равно. Только от тебя зависит, браться ли каждое утро за создание своей мечты. Хочешь знать — только твоя забота — самоутверждение. Но если ты сумеешь все перетерпеть, если достигнешь успеха, как Микеланджело, тогда ты навеки будешь связана с человечеством, которому подарила понимание сути вещей и красоту… — И Роден добавил, словно про себя: — Особенно в нынешнее время, когда ищут в первую очередь пользу, а не дух, не мысль, не мечту…

Она смотрела на него синими растерянными глазами. И он, слегка сутулясь, тоже растерянный, смотрел так, будто пытался разглядеть что-то вдалеке.

— Художники — враги общества. Ну, мадемуазель скульптор, пойдем пить кофе! Довольно я из-за вас нынче наговорил глупостей, как старенький дедушка, который заговаривается!

Камилла, смеясь, представила себе, как он выглядел бы в качестве дедушки, в старом пальто, с меховым покрывалом на коленях. Потому что он будет знаменитым, богатым, почтенным, с красивой белоснежной бородой, с шалью или пледом, накинутым на плечи, и в старом берете, в своем любимом большом берете.

— Расскажите мне, господин Роден, какой была эта Камилла? — опустившись на колени, сказала она. — Мне кажется, вы сильно ее любили. Она тоже занималась скульптурой, или просто была красивой и молодой?

— Погодите, сейчас объясню, — Роден схватил Камиллу и прижал к себе. Она дернула его за бороду. — Ну, погоди, ты еще увидишь, на что годен твой старенький скульптор!

Он держал ее крепко. «Да вы совсем замерзли, мадемуазель!» Он развернул ее к себе спиной, задрал сорочку и начал крепко растирать ее ягодицы. Камилла отбивалась, но Роден не отпускал.

— Вам нужны мускулы, мадемуазель, иначе что вы за скульптор! Вам нужно обтесывать камень, орудовать молотком!

Камилла уткнулась носом в простыню. Она болтает ногами, но ей не хватает точки опоры, и удары получались слабые. Он шлепнул ее по заду и опрокинул на кровать, сам навалился сверху. Она смеялась, не сопротивляясь. Но нельзя же вот так просто взять и сдаться! Она мечется, брыкается, выгибает спину, чтобы сбросить его с седла. Но он удерживает ее всем своим весом, она чувствует шероховатость его пальто и шерстяного шарфа. Желание его разгорается все сильнее, она отвечает ему. Ее неподатливость лишь служит дополнительным соблазном. Она притихает, лежит в кольце его рук, словно заснула. Она раскрывается чуть побольше… вспоминает про Психею-Весну… Ей хочется что-то узнать, и она отдается на его волю. У Родена есть скульптура, «Психея-Весна», Камиллу поразила неистовость ее движения — а теперь ей самой хочется неистовости, насилия. Его палец потихоньку углубляется в нее сзади, без всякого стыда она помогает ему. Камилле представляется, как она надевает на стержень большой ком глины, темной и влажной; он послужит опорой, чтобы она могла слепить, породить новую форму. Камилла чувствует себя таким стержнем — Роден держит ее, поворачивает, владеет ею. «Нет, еще нет…» Она рассыпается в прах, земля ускользает, глина уходит из-под рук. Нет, он снова с нею. Он заново приступает к ней, перестраивает. Он проникает в нее, погружается в недра. Он выравнивает ее, а она разворачивается вокруг краеугольного камня, замкового камня свода. Он изгибается аркой, наносит удар спереди. Дуга, круг, розетка, трилистник — черная роза. Непостижимое сплетение жизни и смерти. Семя и навоз. Утроба — это и отбросы, и лоно. Конец и начало. Омега и альфа, весь мир подвешен на ниточке секунды, целый мир — и секунда замирает, растягивается… Какая тайна рождается ныне меж их пылающих ртов?

Сияющие, разнеженные, взмокшие и благоухающие, они засыпают, поглощенные друг другом, исчезнувшие из этого мира.