Камилла Клодель, женщина

Вальс Клото

«Это она!» Камилла пожимает руки, благодарит. Ее глаза, подернутые печалью, окидывают толпящихся людей. Есть что-то высокомерное или отрешенное в этой молодой женщине неполных двадцати девяти лет — точнее, двадцати восьми с половиной. Может, такое впечатление создает рот с чуть опущенными уголками, или лоб, который морщится порою, будто от легкой мигрени? Глаза ее по-прежнему широко раскрыты, но те, кто знаком с нею давно, замечают в них то ужасные вспышки молний, то странную неподвижность. Да стоит ли сопоставлять ее прежнюю и нынешнюю?

Поодаль держится молодой человек, молчаливый, неподвижный. Он кутается в широкое пальто, мнет в руках большую шляпу и поочередно посматривает то на художницу, благодарящую зрителей, то на две статуи, которые вызвали столько пересудов.

«Вальс» и «Клото».

Кое-кто в ужасе отшатывается от той, что носит имя «Клото». Маленькой старушке на это наплевать, она дразнит их своим изрубцованным животом. Одна грудь почти полностью покрыта нитями гноя, мускулистые ноги застыли в убийственном движении: она убивает — и смеется, чудовищно скаля зубы. Она движется вперед неотвратимо и прячет лицо в наполовину распущенных повязках.

Клод Дебюсси не может оторваться от нее. Его карие глаза застыли на этом белесом видении. Зачем Камилла создала эту мрачную фигуру? И почему это — «Клото», та из трех Парок, которая ведает рождением?

Люди кривят губы, не понимают. Они находят это творение уродливым, непристойным, почти вульгарным. Женщины отворачиваются, зажимают платочками носы.

Клод снова посмотрел на Камиллу. Она держится как будто любезно, но есть в ней что-то от привидения. Вся в черном, в облике ее — нечто мужское. Лицо синевато-бледное, слишком бледное при темной одежде, и черные круги под глазами. Порывшись в памяти, Клод Дебюсси вспоминает: леди Меделайн из рассказа Эдгара По! Он всегда был уверен, что Камилла принадлежит к той же породе проклятых поэтов.

Она подходит к нему и останавливается; они одинакового роста. Кажется, она обрадовалась встрече, но из глубины ее зрачков выглядывает загнанный зверь. Клод легонько касается ее локтя, словно желая убедиться в ее материальности, и улыбается:

— Это сон? Я думал, что сплю… Где вы прятались все это время? Вы отлично поработали!

— Комментариев не будет, господин Дебюсси, — улыбается она.

Он улыбается в ответ, поняв намек. Камилла не была особой любительницей музыки. Точнее, ее раздражала обстановка концертов, гомон публики, шарканье ног, нестройная разноголосица. Клод научил ее находить вкус в сонатах, слушая их в одиночестве, в полном покое. Она слушала его долго, долго, ни слова не говоря. Ей не хватало знаний. Поэтому, вместо того чтобы пускаться в банальные разглагольствования, она просто говорила, когда он отходил от пианино: «Комментариев не будет, господин Дебюсси!» И он знал, что для нее, мастера безмолвного искусства, это равносильно высшему одобрению.

Теперь он, обратившись к ней, показывает взглядом на две скульптуры:

— Комментариев не будет, мадемуазель Клодель!

Но ее уже похитила компания буквоедов, которые жаждут уточнений; она деликатно избавляется от них и, ненадолго вернувшись к Дебюсси, указывает на тесно сплетенную пару, кружащуюся в танце:

— Как только у меня появятся средства, я сделаю «Вальс» в каком-нибудь более прочном материале. Это — для вас, я отдам ее вам.

Вскоре после этого Камиллу снова отвлекли. Дебюсси не хотелось больше никого слушать; он покинул Салон, унося с собою ее обещание. «Вальс», «Вальс» на мгновение вырвал его из черной меланхолии, в которой он пребывает все время. Он верит, он знает, что Камилла сдержит обещание. Однажды он получит «Вальс» — пару, спорящую с ветром Смерти.

Камилла видела, как он уходил. Возможно, с ним вся ее жизнь пошла бы по-иному. Возможно! Но в ее мысли ворвался выкрик: «Это что еще за пара неприличных оборванцев? Да к тому же подписанных мадемуазель Клодель!» Она резко обернулась и уставилась на краснолицего толстяка, женоненавистника Бушо.

Две ее новые работы вызывают вопросы и восклицания. А ей слышится будто издалека голос Дебюсси, рассказывающего историю про печального клоуна, презираемого всеми, который мечтал научиться летать, — стихотворение Банвиля, когда-то посвященное ему:

Шаги по снегу. Последняя прогулка. Несколько тихих нот, диссонанс.

— Но почему эта уродина — «Клото»?

— А ну-ка пойдемте, выпьем стаканчик!

Мирбо берет Камиллу за руку, она едва держится на ногах. Она высоко ценит Октава Мирбо. Среди критиков он один из наиболее храбрых: осмеливается без экивоков сказать то, что думает. Он стал одним из первых защитников Родена. А когда Поль послал ему «Золотую голову», Мирбо заговорил о рождении гения, не боясь показаться смешным. Сорок пять лет, косой пробор, маленькие усики, элегантный, любезный, он тоже услышал неприязненную тираду Анри Бушо и решил утешить Камиллу:

— Пойдемте, я принес вам свою статью.

Они уселись в небольшой гостиной, и Камилла начала читать. Мирбо следил за ее лицом: поначалу оно застыло в ожидании неприятностей, но постепенно посветлело. «Салон 1893 года», автор Октав Мирбо.

«Мадемуазель Клодель — ученица Родена и сестра Поля Клоделя. Все знают, кто такой Роден, однако никто не знает, кто такой Поль Клодель. Поль Клодель написал две книги, две драмы, „Золотая голова“ и „Город“, и это — прошу критиков сдержать улыбки — творения гения; гения еще не определившегося, смутного, но озаряемого вспышками ослепительных молний. Я сказал „не определившегося, смутного“ лишь для того, чтобы потешить свое самолюбие, потому что, если я не всегда понимаю г-на Поля Клоделя, если некие покровы скрывают от моих глаз проблески этого живого света, это не означает, что следует обвинять автора в недостатке, коренящемся, видимо, в слабости моего зрения. Но будь отдельные места его удивительных произведений в тысячу раз более неопределенными и смутными для читателей, разве не простительно это совсем молодому человеку, которому некогда задерживаться возле дорожных указателей, ибо его уносят потоки идей и мозг находится в непрерывном творческом кипении? „Гений“ — это единственный эпитет, который следует прибавить к его имени.

Удивительно ли, что мадемуазель Клодель, имея такого наставника, живя в интеллектуальном общении с таким братом, представила нам произведения, по силе замысла и качеству исполнения превосходящие все, что до сих пор мы могли ожидать от женщины? В прошлом году она показала на выставке бюст Родена — чудо проникновенности, свободного остроумия, широкого размаха. В этом году мы увидели две странные, впечатляющие композиции, настолько необычные по замыслу и декоративной аранжировке, исполненные столь глубокой поэзии и по-мужски острой мысли, что мы замираем перед ними, пораженные красотою искусства, созданного женщиной; мне нравится снова и снова говорить об этом удивительном явлении.

„Вальс“ и „Клото“, так называются эти произведения… М-ль Клодель отважно атаковала задачу, быть может, самую трудную для скульптора: передачу движения танца. Чтобы оно не превратилось в грубое подобие натуры, чтобы не осталось мертвым камнем, требуется бесконечно тонкое мастерство. М-ль Клодель обладает таким мастерством…»

Камилла жадно вчитывается в описание двух ее работ. Он правильно увидел, он все понял.

«…сплетенные друг с другом. Но куда устремляются они, подхваченные вихрем, в опьянении душ и тел, столь тесно соединенных? К любви? К смерти? Тела их молоды и полны жизни, но складки ткани, окутывающей, льнущей к ним, напоминают саван. Я не знаю, куда несутся они, к любви или к смерти, но я знаю точно, что от этой группы веет пронзительной печалью, такой пронзительной, что истоком ее может быть лишь смерть, а если и любовь, то такая, что печальнее самой смерти.

Кто знает, какая частица души и сердца автора таинственно вдохновляла этот труд?..»

Отблеск радости озарил трагическое лицо Камиллы. Мирбо успокоился.

«…М-ль Клодель — одна из наиболее интересных художников нашего времени. Огюст Роден может гордиться такой ученицей, автор „Золотой головы“ — такой сестрой. М-ль Клодель принадлежит к тому же разряду, что первый, и к той же семье, что второй».

Она поблагодарила Мирбо, однако он ощутил некую вымученность в ее словах. У нее на глазах слезы. Неужели он ее чем-то обидел?

— Пожалуйста, не думайте, что я так писал из дружбы. Жеффруа того же мнения. И Люсьен Бурдо тоже. Мы только сегодня толковали об этом.

Ну как объяснить ему, что ей осточертело «являться сестрой одного и ученицей другого»? Вечно быть в тисках двух имен… К тому же ни того, ни другого тут нет. Она — скульптор, вот и все. Камилла Клодель, скульптор. Скульптор. Женщина. Точка.

— Кстати, где же Роден? Я что-то его не видел.

— В деревне, — она ответила глупо, невпопад. В самый раз, чтобы отпугнуть единственного друга, который защищает ее! Но как они издергали ее своими вопросами! Пусть спрашивают у Розы, где он, чем занят. Когда же это кончится: «А что нам покажет господин Роден?» — «Вы, конечно же, в курсе его замыслов?» — «Нет, нет, они почти не встречаются!»

Октав Мирбо заметил ее отчаяние. Они вернулись к толпе, и вопросы посыпались градом. Мирбо понимал, что Камилла сейчас переживает какую-то внутреннюю борьбу. Огюст Роден отсутствует. За этим, несомненно, кроется драма. Никто не пришел. Вдруг до него дошло, как она одинока. Ужасающе одинока. Мать вообще никогда не появляется. Брата нет — уехал, кажется, говорили, что он в Соединенных Штатах, а Огюст не соизволил показаться сегодня в Салоне. Она держится прямо, с достоинством — такая порода! — но на лбу, белом, как слоновая кость, проступает испарина, глаза широко раскрыты, она вот-вот упадет. За что все мучают ее?

Мирбо вспомнил замечание, высказанное Жюлем Ренаром в начале года; они говорили о Поле Клоделе, и вдруг у Ренара вырвалось: «Поль Клодель — это да! Но его сестрица Камилла — невыносима!» И те, кто сидел рядом в кафе, засмеялись: «Ах да, эта муза Родена! Он от нее, бедняга, тоже голову потерял. Но новых работ не делает!»

Октав Мирбо будто вновь услышал все тогдашние грубые шутки.

А он даже не протестовал, только возразил вскользь: «О нет, он работает, но скульптура требует много времени. Он наверняка что-то готовит, скорее всего, Бальзака». Теперь, перед Камиллой, Октаву было стыдно за свою трусость.

— Пойдемте отсюда!

Он увел ее, по-прежнему унылую, вялую, безгласную, в сад, усадил. Всеми забытая на садовой скамейке старуха. Она платила дорого, слишком дорого. Мирбо вспомнил, как когда-то точно так же сидел Роден по возвращении из Нанси. Обессиленный, неподвижный. Два больших зверя, раненных насмерть.

— Спасибо, — шепчет она. — Мне уже лучше, вы можете идти. Спасибо.

Он не хочет ей надоедать и возвращается в выставочный зал. Кто-то подходит к нему. «Она неважно себя чувствует. Видимо, от духоты. Хоть и скульптор, но женщина, не будем забывать об этом. К тому же красивая, да позволено мне будет…»

Камилла подняла голову от чемодана. Вещи для поездки в Ислетт собраны. В этом году она едет одна — и в последний раз. Еще одна дверь, которую предстоит закрыть. Еще одно убежище будет потеряно. Последняя опора, которую у нее отнимут. Не будет больше принцессы, не будет маленькой девочки, все разноцветные шарики лопаются один за другим.

Азэ-ле-Ридо. Ислетт… Когда-то они вместе паковали сундуки, ехали на старом экипаже, на поезде. Рассчитывали попозже устроиться удобнее…

Малышка Жанна подросла, она лепила все лучше и лучше и уже помогала им. Огюст Роден искал своего Бальзака. Они объездили всю Турень, рыскали по деревням. Огюсту нужен был «народный типаж». Камилла перечитывала книги, он набрасывался на все, что удавалось найти, поглощал и требовал еще. Медальон работы Давида Д’Анже, портрет кисти Луи Буланже, наброски, карикатуры; они отыскали дряхлого портного, который некогда шил для Бальзака. Не поленились сесть на поезд, поспешили туда, в деревню, к северу от Парижа. Обалдевший старичок, который когда-то шил панталоны, жилеты и сюртуки «по мерке Бальзака», твердо знал, что Бальзак умер, и не мог взять в толк, чего от него хотят; Камилла, набравшись терпения, подробно объяснила. Он явно принял их за пару сумасшедших.

Она пока ничего не сообщила ни матери, ни отцу об их совместных планах. Это успеется осенью, когда они поженятся.

Прошло две, три недели. Роден несколько раз съездил в Париж. «Понимаешь, я не могу оставить Розу. Она больна». Возвращался он быстро.

А потом ей в свою очередь пришлось вернуться в Париж, чтобы заняться своей мастерской. Работа не продвигалась. Но от Родена не было известий. Целую неделю назад он тоже приехал в Париж. К Розе. И — ни слова Камилле. Только письмо от маленькой девочки, рисунок и несколько строчек:

«Господин Роден уехал нынче утром. Мне скучно. Когда ты вернешься? Фуфу чувствует себя хорошо и передает тебе поцелуй».

Камилла сидела одна в квартире, тупо глядя на дату, проставленную на письме. Зачем он это сделал? Ее тошнило, душа выворачивалась наизнанку. Голова шла кругом. Уже неделя, как он покинул Азэ, не дожидаясь ее возвращения.

Всю ночь она ходила из угла в угол, подыскивая объяснение. Целую неделю он провел в Париже. У Розы. В нескольких шагах от нее.

8 июня 1893 года.

Сегодня она отправляется в Ислетт одна — и в последний раз. Он пусть остается со своей Розой. Ему больше не придется лгать.

У нее не будет больше детей. Камилла отлично видела, как Родена это беспокоит. Он стал теперь весьма осторожен, боясь не за нее — за себя. Вспомнить хотя бы, как он вел себя в Азэ. Она, счастливая, не осмеливалась верить, ничего не говорила, но он засыпал ее вопросами. Он удвоил предосторожности. И вот она сидит в Париже, никому не нужная, как подгнивший плод. «Женщины либо служат мужчинам, либо ни к чему не пригодны». Здоровье ее не восстановилось. Видимо, купанье в речке дало ей еще одну иллюзию, несколько недель отсрочки, но лишь для того, чтобы наказание ударило еще больнее.

Она пролежала часть ночи, надеясь, что все пройдет. Сама сделала все, что требовалось. Через день какой-то мальчишка принес записку: «Приходи сегодня после полудня в мастерскую. Я вернулся. Твой Огюст». Год назад это было. Уже год…

Она не смогла дойти до мастерской. Он встревожился и пришел. Она швырнула ему в лицо три рисунка, которыми занималась после полудня. Серия рисунков, один отвратительнее другого. Он сразу спросил, почему она сидит на полу, прислонившись к кровати? Она ответила, что больна, объяснила, что именно происходит, — и увидела его лицо. Никогда ей не забыть, какое облегчение отразилось на нем! И тогда она швырнула в него своей ревностью, гневом, своими рисунками: «Уходи! Убирайся сейчас же! Оставь меня!» Она выставила его за дверь, и вслед полетели три рисунка, три образа ее страдания.

Он убил ее ребенка, он убил ребенка в ней.

Она не грустит. Ей удалось добиться триумфа в Салоне. «Вальс» и «Клото». Роден ее поздравил. Ей скоро исполнится тридцать. Она станет великим скульптором, все остальное ничего не значит. Существование, жизнь — в этом ей было отказано. Она станет проклятым художником. Ее снедает лихорадка, но она не отдает себе в этом отчета. Она избавилась от «Клото», от своих кошмаров, и теперь путь вперед открыт.

«Клото». Однажды ночью она уложила ее на бумагу, оторвала от себя. Потом побежала в мастерскую Родена. Он предлагал ей воспользоваться его материалом. Ему доставили камень, который может ее заинтересовать. Взаимоотношения между ними возобновились чисто деловые; то она ему помогала, то он ей. Он не спал у нее, он теперь постоянно жил у Розы. Камилла все время болела, придумывала предлоги, жила замкнуто, держалась отстраненно. Работа была главнее всего. Она ожесточилась, не подпускала его к себе. Ни на час они не оставались наедине — она отвергла его, сделалась неприступной.

Живо в мастерскую Родена, посмотреть, что за камень! У нее был ключ от двери на Университетской улице, он предложил ей приходить, когда понадобится. Никого там не было. Где лежит камень, она знала и направилась прямо к нему. Вдруг она увидела саму себя — одну, другую, две почти оконченные статуи… Камилла не сомневалась: это действительно она.

От одной она не могла оторвать глаз, не могла не заплакать: гипсовая драпировка окутывает ее, руки словно посылают последний поцелуй. Хрупкая, она как будто соскальзывает к смерти и зовет кого-то: «Не оставляй меня!» Вот так умирал Себес, он умирал, а жаворонок пел. Она лежит, вся проникнутая любовью. Другая статуя, рядом, тоже хороша, но первая ее обнимает, составляет с нею единое целое. Камилла понимала, что никогда не сумеет сделать нечто столь же чудесное в честь Родена. Лицо статуи выражает готовность простить, это воплощенное милосердие, поцелуй, проникнутый вечностью.

На статуях что-то написано карандашом. На первой — «Выздоровление»; подойдя ко второй, Камилла прочла: «Прощальный привет». Буквы неровные — видно, рука дрожала, выводя это слово.

Слезы покатились из глаз в полной тишине. Впервые за очень долгое время Камилла заплакала перед творением скульптора. Сегодня она увидела, что в тот день он все понял, все охватил единым взглядом. Можно ли бороться против скульптуры? Да нужна ли им вообще совместная жизнь? Все невысказанное они выражают в камне, там их истинное королевство, их брачное ложе, их неизменная тяга друг к другу, которая длится, возрождается, и даже разлука по силе своей равна обладанию. Никогда у нее не будет ни супруга, ни детей, ни дома. Только камень, вечный камень преткновения, не позволяющий им быть счастливыми вдвоем.

Камилла закрыла дверь большой мастерской. Ночь она провела у себя на Итальянском бульваре. При свечах она швырнула на пол свою Клото. Разбуженная шумом, Пипелетта уверилась в том, что эта жилица — сумасшедшая. Сущая сумасшедшая, эта Камилла Клодель! Зажигает свет, месит глину, как колдунья. Возится всю ночь, там, за окнами, я сама видела…

В ту ночь Камилла подошла к порогу своего ада. Клото восстала в лабиринте безумия.