Камилла Клодель, женщина

Замок Ислетт

Камилла подняла голову от письма. Сквозь открытое окно ей видно деревянный мостик и речку. Она слышит размеренное шлепанье мельничного колеса. Сегодня воздух совершенно неподвижен. Она ела мало, но у нее болит в правом боку. Ребенок толкается, теперь она чувствует его движение каждый вечер — он шевелит ручками, ножками. Рукою она нащупывает головку и тихонько говорит с ним. Старая госпожа Курсель исподтишка наблюдает за нею. Камилла предпочла бы видеть рядом Викторию или Елену, но об этом и речи быть не может. Ей удалось скрыть беременность. Впрочем, некому было и заподозрить ее. Она так редко бывала на людях, а в мастерской рабочая блуза скрывала все. В мастерской! Увы, Роден так и не обрел уверенности. Он боялся Розы, боялся скандала, боялся принимать какое-либо решение, но позволил ей оставить ребенка. Она больше ничего и не требовала.

Камилла перевела дыхание. Ее только что основательно пнули ногой изнутри. Как ей сегодня плохо! За последнее время дитя резко подросло.

Камилла вернулась к письму, она пишет, проводя кончиком языка по верхней губе. Она прилежно трудится. Чернила на пере быстро высыхают, черточки над «т» рассекают страницу. Он ей вечно напоминает: «Не ставь такие длинные и толстые перекладины, можно подумать, что ты царапаешь бумагу!»

Камилла ждет его. Зачем он уехал в Париж? Сказать, что он хочет этого ребенка, было бы преувеличением. Как-то раз, двумя годами раньше, почти в ту же пору, они встретились, чтобы любить друг друга, а потом она вышла его немного проводить. Роден тогда отдыхал с Розой в деревне, приехал в Париж на похороны друга, а она задержалась в городе, хотя собиралась присоединиться к своим в Вильневе. Она сказала ему нежно: «Я хотела бы ребенка от вас». Он умолк, растерянно улыбнулся, как будто его вдруг настиг припадок целомудрия, продиктованного страхом. А ведь она шутила! Она взяла его за руку; он все молчал. Она только что небрежным тоном произнесла слово, вобравшее в себя ее всю — жизнь, душу, искусство, сердце, — а он как будто ничего не понял.

У Камиллы болит голова. Хлоп! Хлоп! Хлоп! Колесо бьет по воде. Сегодня действительно очень, очень жарко. Перо снова высохло. Хорошо, если он приедет до конца недели… Он чувствует себя виноватым перед Розой, поэтому часто наезжает в деревню, чтобы ее успокоить. Потом, тревожась за Камиллу, он возвращается в Азэ-ле-Ридо, где снова начинает беспокоиться за Розу. Камилла задыхается в четырех стенах, подходит к окну, но и там нет воздуха, нет ничего, пустота плещется в голове — хлоп, хлоп, хлоп! И все-таки ей нравится этот старый особняк, который Роден снял для нее в Турени. Она опять берется за перо, макает в чернильницу; на чем это она остановилась?

И снова этот адский шум колеса… Она подходит к умывальнику, смачивает водой платок и, положив его на лоб, вновь садится писать:

Ей сегодня трудно даже дышать. Ребенок ворочается, наверно, надавил на легкие. Сердце временами стучит учащенно. Ей нужно дописать письмо, нужно, чтобы он приехал.

Никто не увидит, как она купается. Ей можно купаться. Она только на шестом месяце, и у нее давняя привычка к холодной воде. Ну почему его нет? У нее ноет поясница, болит голова. Хлоп! Хлоп! Хлоп! И хлоп, хлоп, хлоп! Снова и снова удары отдаются в мозгу, в сердце, в почках, всюду… Что он там делает у Розы? Неужели забыл, что здесь созревает его дитя? Скульптуру он так бы не забросил…

— Господин Роден, умоляю, поспешите!

А ведь он бывает счастлив, когда добирается до замка. Она поддразнивает его, называет Синей Бородой, а он ее — принцессой. Это ее смешит — знал бы Поль! Да только где же Поль? Хотя бы его увидеть здесь… Эта старуха, госпожа Курсель, ее пугает. Она похожа на фею Карабоссу.

Изящный замок Ислетт, стиль Ренессанса… Здесь было хорошо, хоть Камилла и подозревала, что Роден ее прячет, тоже скрывает ее беременность. Не все ли равно! Целый месяц она прожила как затворница, и была счастлива: рисовала, лепила, погода стояла отличная, дитя благополучно развивалось — дитя, которому предстояло стать похожим на него и на нее, секунда вечности, пережитая вместе и преумноженная, растущая…

Когда она сообщила ему новость, он сразу сник, словно наказанный. «Это в тот раз, чистое безумство, помнишь? Я не соображал, что делаю. Ты плакала, я не понимал… И вот пожалуйста, так я и знал!»

Она ничего больше не добавила. Он сожалеет о случившемся! Ей и слушать было неприятно. Риск всегда достается на ее долю, она ничего не копила — всегда тратила, дарила, отдавала всю себя ради любви. Она знала, что вскоре общество подлецов начнет показывать на нее пальцами: незамужняя родила… Она уже готова принять этот ярлык «падшая». Но пусть скажут это в полный голос!

Хлоп! Хлоп! Перед глазами мельтешат черные бабочки. Ей тоскливо, она призывает друга. Изнурительный зной. Она сняла с себя все, кроме рубашки и нижней юбки, и все равно пот ручьями течет между лопаток. Собранные ею утром цветы испускают удушливый аромат. Она снова берется за перо.

Так и есть, слышно ворчание близкой грозы. Тем лучше, станет немножко прохладнее. Рядом с белым листом бумаги — недоеденная тартинка с вареньем.

С тяжелым сердцем она быстро приписывает:

Она складывает письмо. Хлоп! Хлоп! Хлоп!..

— Госпожа Курсель! — ноги у нее подкосились, она кричит; тело ее словно подхватило колесом. — Госпожа Курсель!

Она уже не кричит, а воет, внутренности ее словно рвутся. Она надрывается от крика, она лежит на полу, разорванная, раздавленная, содрогаясь всем телом.

— Нет, нет! — она хочет их остановить, помешать им, бежит, задыхаясь, падает, скатывается со склона горы, ударяясь о камни, и ее догоняют, она чувствует прикосновение их рук, она воет, ей затыкают рот, привязывают, хлещут бичом, руки шарят внутри живота.

— Не убивайте меня! Я люблю его! Нет, я не хочу!

И все-таки она открывает глаза, она стонет.

— Госпожа Курсель! Не пускайте их!

Старуха склонилась над нею.

— Не шевелитесь, вам помогут, все будет в порядке.

Она поворачивает голову и видит маленькую белокурую девочку, дочь хозяйки замка, у нее испуганные, грустные глаза.

— Выйди отсюда, убирайся, слышишь? Быстро беги за доктором!

И Камилла ощущает, что голова ее бьется — хлоп, хлоп, хлоп! — о каждую лопасть крутящегося колеса. Бьется размеренно. Шея ломается, голова отрывается и падает в воду. Ножи кромсают останки ее тела; они проникли внутрь, они вспарывают живот, потрошат ее.

Родена известили. Господин Роден приехал и стоит у кровати. Уже три дня дождь льет, не переставая. Замок словно тонет в тумане. Не слышно иных звуков, кроме текущей воды. Камилла лежит на белой постели. Осунувшееся лицо, под глазами темные тени; она ничего не говорит, ни единого слова, она закрыла глаза, руки неподвижно вытянулись поверх одеяла, волосы распущены — она отдыхает. Она знает, что случилось, не спрашивая, все и так поняла. Ее умывают, меняют белье. Она лежит, хрупкая, словно окутанная саваном. Ей нечего больше сказать. Она потеряла — потеряла его! Ей хочется теперь лишь одного — чтобы ее оставили в покое. Кровотечение еще не прекратилось, она это чувствует, это жизнь вытекает капля за каплей, медленно, нежно, как во сне. Она хочет только уснуть. У нее больше ничего не болит, тело слилось с небытием и плывет по темной реке. Кто такой этот мужчина, стоящий у постели? Она его не знает. К чему допытываться о причинах? Драка с Розой? Удар подставкой по животу? Наследственность? Сходство с матерью? Переутомление? Что изменится, если она узнает, «почему»? Игра велась нечестно. В карточной игре кого-то всегда оставляют в дураках. А сама она вообще не любит играть.

Роден стоит в изножье кровати. Он не осмелился даже взять Камиллу за руку, только смотрит. Она уходит от него, оставляет его Камилла, его «Поцелуй». Он молчит, потому что смерть в душе его. Это Мария лежит перед ним, и он старается не думать о ребенке, отгоняет от себя его образ. Многие, многие месяцы он упорно работал над той скульптурой: «Уголино», 1882 год, образ женственный и мужественный одновременно. А теперь он узнал, что такое «Страдание».

Он закрыл глаза. Зачем он уехал? У Розы все было в порядке. Он делал ее бюст, чтобы она отвлеклась, перестала его изводить. А в это время Камилла погибала в одиночестве, цепляясь за листок бумаги. В ее стиснутом кулаке нашли смятый листок — письмо к нему. Господин Роден несет в себе смерть. Врата ада захлопнулись за его спиной. Створки сомкнулись навсегда. Он — в аду. Комедия окончена. Врата любви и смерти. Не похоронный ли колокол он слышит? Нет, это обеденный колокольчик в замке…

Три дня он судил и осуждал себя. Он стоял перед нею, той, что вдохновляла его, наделяла жизнью; три дня вспоминал ее хрипловатый смех, ее удивительную жизнеспособность. «А я люблю жизнь!»

Господин Роден преклоняет колена. «Господи Боже, я верил в тебя! Сделай так, чтобы она выжила. Пощади ее. Пусть она встанет!» Если она уйдет, он потеряет рассудок от горя, как было с его отцом.

Камилла пошевелила пальцами, хочет что-то сказать. Глаза ее приоткрылись. Медленно, с трудом она поднимает руку. Дрожащие пальцы касаются его лба и опускаются на глаза плачущего мужчины.