Камилла Клодель, женщина

Час настал

Она одна.

Такая маленькая, хрупкая, она только что ступила на высокий порог белого мрамора, и вся страница сотряслась.

Подушка. Она нащупывает край простыни, с трудом распознавая ткань. А что дальше? Неизвестно. Только это крошечное пространство прямо перед глазами. Наволочка царапает лицо. Она ощущает грубость ткани. Что-то еще? Нет. Тело ее словно бы погребено. Как, уже? Ей оставили лишь краткое мгновение, быть может, какие-то секунды.

Она осторожно повернула голову — для нее и это усилие чрезмерно. Она подумала, что повернула голову; на самом деле только слабо вздохнула. Женщина приникла щекой к больничной подушке.

Медленно-медленно она ускользает от них. Ускользает от мира. От оскорблений. Она сбежала. Этого никто не заметил.

Она вырвала руки из их грубых лап. Ее прекрасные руки в последний раз отбивают ритм по грязной простыне.

В этот час никого нет рядом с умирающей женщиной.

Больница.

Она одна.

Она всходит на корабль. Она так долго дожидалась отъезда. Палуба начинает подрагивать. Поль должен был увезти ее в Китай!

Дважды она надеялась на это, так надеялась… Она принимает решение сама. Стоит ли дожидаться, пока кто-то проявит добрую волю? Где они, люди доброй воли?!

Слабая улыбка еще раз тронула ее прекрасные гордые губы, немного потрескавшиеся, бескровные губы. Она лежит на белой подушке.

Вода подернута рябью. Камилла отталкивает сходни. Она торопится. Судно слегка покачивается. Она берется за весла. Большой корабль разворачивает свои широкие паруса, громадные белые крылья бьются теперь над морем, согретым солнцем сквозь разрывы облаков.

Это — простыня. Она чувствует под рукой шершавую простыню. Она царапает ее часами…

Часами приходится полировать мрамор. Тише! Она работает! Здесь четыре старушонки, они всё болтают и болтают без умолку. В морской воде. Совсем зеленые. Камилла слышит их чириканье. Потише, глупые горгульи!

В уголке рта скапливается слюна. Чуть-чуть пенится.

Зеленая вода внизу несется с огромной скоростью. Свет пронзает туманное море. Она стоит на носу корабля. Ее отражение изгибается, дробится. Ее манит, притягивает неотвязно звучащая музыка. Никто не управляет кораблем.

Неким таинственным образом она узнает эту музыку. На скале из зеленого оникса маленькая сирена, затерянная посреди океана, где-то далеко, играет на блестящей металлической флейте. Сирена подбадривает ее.

Голова на подушке. Лицо становится изжелта-белым, как слоновая кость, дыхание вырывается со свистом.

Камилла приближается к источнику музыки. Ближе. Еще ближе. Музыкантши больше не видно. Свет становится ослепительным. Камилла замечает крошечную флейту, брошенную на скале. Она хочет ее схватить, но, ослепленная режущим блеском металла, роняет инструмент.

Над мертвенно-бледным лицом склонилась монашка с маленьким зеркальцем в руке. Она смотрит на слабую пленочку пара, оседающую на стекле. Ей нужно будет подойти сюда еще раз.

Камилла движется по роскошному мрамору. Она уже ступила второй ногою. Она скользит, скользит по прозрачной плоскости. Ноги пританцовывают на льдистых плитах, ей становится теплее. Зал сверкает — хрустальные люстры, — она вальсирует, кружится, залитая светом. Она раскидывает прекрасные руки свои. Кисейное платье окружает ее ореолом, шею ласкает воротник из пышных кружев.

Она просит музыканта обнять ее, шепчет ему на ухо: «Комментариев не будет, господин Дебюсси». Он улыбается, склоняясь к ней, держа светлую шляпу чуть на отлете. Она прижимается к нему, но не ощущает его тела. Он тает, развоплощается, у нее в руках ничего не остается, кроме сюртука цвета луны. Но явился господин Роден, одетый в серое. Она хватается за него. Он как будто оглох. Она дергает его за бороду — сильно, очень сильно. И он тоже исчез. Однако она ощущает тяжесть его руки, впившейся в ее сердце. Она пытается высвободиться, разжать стискивающие ее пальцы. Она задыхается. Танцующие окружают ее, она выкрикивает им что-то, они не слышат. Ей не хватает воздуха.

На кровати легкое тело занимает мало места. Алебастровое лицо слегка передернулось. Руки поникли.

Все они в черных костюмах, их темные цилиндры складываются, треща точно пули. Они надвигаются. Она отталкивает их, царапается, хочет впиться в них ногтями, но тела рассыпаются в пыль. В ее израненных пальцах остается оболочка. Тогда она бросается бежать. Камни прячутся из виду. Она вырывается. Она карабкается вверх изо всех сил своих тринадцати лет, одолевает убегающую из-под ног землю, плиты камня, не поддающегося ей. Она движется вперед, яростная, волевая, мстительная.

Неутомимо взбирается она по головокружительному склону. Еще не рассвело, а она уже одолела вершину своего детства.

Берег, устланный белым песком, летит под ее молодыми ногами. Заря дожидается исхода битвы. Всадники образовали круг. Они прячут лица под высокими шлемами. Доспехи у них из опала, щиты — из чистейшего перламутра. Они хранят молчание. Их неподвижность пугает. Их безукоризненно чистые штандарты вьются в пустом небе, но шума не слышно.

Гигант вздымается — могучий, вооруженный. Громадный зверь, защищенный плотной попоной из крепких кольчужных колец, выдыхает дым. Гейн, каменное чудовище, пробуждается.

У его ног девчонка-недоросток следит за ним. Ее глаза широко раскрыты. Она терпеливо ждала, пока придет к концу его тяжелый сон.

Теперь она может атаковать его. В руках у нее ничего нет.

Она одна.

Нет никого в заледенелой палате больницы. В день 19 октября 1943 года в лечебнице Мондеверг есть и другие пациенты.

И она. Ей семьдесят девять лет.