Камилла Клодель, женщина

Дети луны

Она резко вскинула голову.

— Ками-и-ил-ла!

Издали доносится детский голос! Она разражается смехом, пожалуй, слишком язвительным для тринадцатилетней девчонки. Она не злая, но ей хочется побыть одной. Она первая проникла в этот лес Тарденуа, она одна будет вдыхать ветер, летящий к обширным равнинам Шампани, одна встретится с каменными принцами.

— Ками-и-ил-ла!

Это голос брата. Она на минутку заколебалась («Это же Поль, мой малыш») и ласково улыбнулась, ощутив угрызения совести: ведь он — младший, он зовет таким тонким голоском, полумальчишечьим, полудевчоночьим, что в ушах звенит и сердце сжимается. Вечно с этим ребенком случаются неприятности. Сейчас, небось, пытается догнать сестру, бежит через поля папаши Дамбрена. А она здесь, уже на опушке леса. Она шагает широко, как мальчик, так говорит мама — ее собственная мама! В сердцах она сильно топнула ногой по раскисшей земле, подняв тучу черных брызг. Разозленная, идет дальше. Тяжелые башмаки вязнут в клейкой влажной почве. Такая жирная земля, вся истоптанная следами девочки-подростка, дерзкой, необузданной; ее грива, каштановая с рыжиной, мало-помалу сползает на плечи, еще совсем хрупкие. Внезапно она испытывает желание сунуть руки в грязь. От земли идет острый, жгучий запах, глина липнет к рукам, стягивает кожу. Камилла вымазала глиной лицо. Поднялся ветер, где-то далеко, за Реймсом, бушует гроза; земля горькая и дымится, словно навоз, который роняют на дорогу большие лошади папаши Жакена. Девочка принимается кричать, ей хочется кричать беспрерывно, выкричать безмерное желание, хочется быть несдержанной, непристойной. А потом она бросается — бегом — на штурм вершины Шинши.

Она хочет быть первой там, высоко, на высоте Гейна. Первой одолеть Великана. Посмотреть на горизонт, который простирается до самого Парижа — так толкуют в деревне: «Вы только подумайте, от Вильнева-то до Парижа всего три часа!» Но как широко она ни раскрывала глаза — и без того большие, — город разглядеть так и не удалось.

Она одна властвует над этим краем, встревоженным порывами ветра, одна посреди девятнадцатого века.

— Ками-и-ил-ла!

Ребенок безнадежно отстал, вот-вот потеряется в сумерках. Голос его теперь звучит слабее. Камилла колеблется — еще минуточку, еще чуть-чуть, час так хорош, его так трудно схватить. «Пора между волком и собакой». Именно волка хочет она встретить сегодня, и пусть никто не потревожит ее, не вспугнет.

Это вроде свидания, которое она клятвенно назначила накануне, тайком от самой себя, лежа вечером в холодной и узкой постели. Вся семья спала. Тишина — и девочка, отгоняющая сон. Сон? Это просто смешно! Она любила держать его в узде, замедлять или ускорять его приход по собственной прихоти. Сон был ее лучшим другом в постели, но она сама решала, когда броситься в его объятия. Сказать по правде, вчера вечером он был ей не нужен.

Здесь она слышала только шум ветра и поскрипывание своих же шагов по сосновой хвое, покрывающей землю. Брат Поль сейчас слишком далеко. А те, остальные, наверно, собираются есть жутко горячий суп. «Семейство Клодель», как говорят в деревне, с легким оттенком уважения? ненависти? Камилле часто приходилось слышать урывки разговоров…

— Они живут слишком замкнуто. Это сказывается на детях.

— И потом, эти вечные споры…

— Их дядя был деревенским кюре. Вот тот не задавался.

В деревне на три сотни очагов ворошат тлеющие угли мелких местных дрязг.

К счастью, существует лес, просторная светлая земля, которую открываешь заново всякий раз, когда приезжаешь на каникулы. А еще есть камни. О них-то она и размышляла вчера, лежа в раковинке своей постели, и сон, словно оставленный любовник, опускал голову.

Камни высокомерны, неприступны. Они предвидят будущее. Прожившие много веков, они отвечают той, которая каждый вечер приходит беседовать с ними. Камилла торопится, пускается бегом, пусть деревья царапают ее, она знает дорогу. Ее крепкие ноги взрывают теперь уже песчаную почву, убегающую назад.

Поль догонит ее. Он знает, где ее найти. Ему было семь лет, а ей одиннадцать, когда они впервые сбежали из родительского дома. Может быть, из самоуверенности, а может, из хвастовства они рискнули пробежать те три километра, что отделяют приход от вершины, держась за руки, и было не совсем ясно, кто кого ведет по темному лесу.

С тех пор прошло два года, Камилла уже не прежняя маленькая дикарка. Нынче вечером она снова далеко от дома, но это и к лучшему. Порой ей хочется удрать навсегда. Сверху она сможет увидеть их маленькими, потом еще меньшими, совсем крошечными: маленькая площадка у маленького домишка, приклеенного к маленькой церквушке, которая помаленьку властвует над квадратиком кладбища… Маленькие могилки. Смерть.

Ее собеседницы на месте. Первая, опередившая всех, погружена в тень. За ней древние сгорбленные старухи, юные горделивые богини, кое-где разбитые, агонизирующие, позабытые матери, стоящие молодые люди, мужчины.

А эта — дородная старуха, щеки надуты, словно она трубит в рог, тело напряжено в отчаянном усилии. Разглядывая камень, Камилла вспоминает, как отец брал ее с собой на охоту. Загнанный олень вскинул свою прекрасную голову; в последний раз вздрогнуло в коричневых глазах отражение леса. Стоя напротив него, какой-то толстяк заиграл на своем рожке «улюлю». Отец объяснил: «улюлю» — сигнал к добиванию зверя. Она то и дело переводила взгляд с толстого рыжего брюха сигнальщика, опоясанного перевязью рожка, на породисто округленную грудь животного. А потом подбежала и обняла обеими руками покрытую потом, липкую шею оленя. Отец вскрикнул: «Камилла!» Собаки ворчали, готовые наброситься на нее. Охотники молчали. На какое-то мгновение олень оперся на ее плечо. Она услышала, как трепещет, будто хочет вырваться из груди, его сердце. Кто-то подхватил ее и унес. Больше они ничего не помнила.

«Улюлю» — добивание зверя… Она часто повторяла эти слова, словно кто-то звал ее издали.

Старуха смотрела на нее. Камилла остановилась на минутку, чтобы перевести дыхание. Хотя щеки у старухи и толстые, она кажется такой крошечной, такой потерянной. Камилла любит гладить ее морщинистый лоб. С каких же времен стоит она здесь, у входа в лес, вечная хранительница, сморщенная Мелюзина из детских сновидений? Камилла иногда подолгу болтает с нею.

Но сегодня вечером она спешит и едва успевает издали послать ей поцелуй. Поль конечно же идет за сестрой по пятам. А дорога, виляя то вправо, то влево, выводит Камиллу к новой паре фигур. Одна осела, скорчилась, свернулась, вторая, наоборот, взвилась, будто подхваченная вихрем.

Первая, похоже, хранит какую-то ужасную тайну. Теперь-то она состарилась и окаменела на веки вечные, но порою вспоминает брошенного, покинутого ею ребенка. Иногда ее освещает луч солнца, и тогда она улыбается — ей кажется, будто маленькие розовые ручки снова тянутся к ней. Может быть, она убила дитя в приступе безумия. Камилле вспоминается жуткая история, которую рассказывала Виктория, старая нянька, зимними вечерами у камина. Нет, не надо!

Перед нею уже двое любящих. Счастливые, они обнялись. Камень, расколотый надвое, словно свернут узлом. Девочка часто задается вопросом: это они расстаются или встречаются? Ведь по их застывшему движению не отличить — последний этот поцелуй или первый! Кажется, будто они танцуют; еще чуть-чуть, — и они оторвутся наконец друг от друга, а может быть, вместе упадут.

Камни. Вот они, наяву, вновь увиденные в этом лесу. Камни смотрят на Камиллу. Она ускоряет бег. Она спешит к Гейну.

Вот и эти, на полдороге. Камилла прозвала их Болтуньями. Она любит посидеть с этой троицей. Похоже, они в курсе всех последних событий деревушки, но иногда Камилле удается услышать от них легенды тысячелетней давности.

Согнутые дугой, узловатые, они все говорят и говорят, без конца и без эха. Однако сегодня они дремлют, а у Камиллы мало времени.

Она продолжает взбираться все выше. Начинается дождь. Девчонка уже ничего не чувствует. Она пробирается между своими дружками. Тропа становится все более скользкой, Камилле все равно, она идет дальше. Кто-то окликает ее — это кричит Гейн. Ветер крепчает. Фиолетовое небо местами раскалывается. Тропа уходит из-под ног, но Камилла ощущает тяжесть земли, скрывающейся из виду. Ей помогают деревья, шишковатые, хилые, с темной корой.

Здесь она поворачивает, потом минует старое дерево, роняющее сучья, — они отламываются и падают с глухим треском. Там еще нужно будет одолеть вал переплетенных корней — серых карликов, она называет их гномами, — те норовят задержать ее своими короткими корявыми и цепкими ручками. На их шершавые коленки она часто натыкается и получает мелкие ссадины. Сегодня она перешагивает через них с чувством превосходства, потому что великан уже здесь, рядом.

Колоссальный, белый, слегка наклоненный, будто собрался рухнуть в долину, он царит над всеми остальными, над народом теней и знакомых силуэтов, закутанный в белую мантию. Великан и Камилла смотрят друг другу в лицо. Оба сияют, — луна внезапно освещает необычайную встречу. В этом поединке решается, кто кого превратит в камень: маленькая девочка или гигантский Великан. Глаза девочки блестят, они темно-синие, почти черные, как драгоценный камень гагат. Она хотела бы завладеть им, завладеть этим творением природы — хотела бы сотворить его собственными руками. В глазах ребенка читается яростная, почти жестокая решимость. Внезапно она подходит ближе; вздыбленный Камень, словно старик, почуявший приближение смерти, не сводит с нее глаз. Она стоит вплотную к нему, ее нос — против ноздрей Зверя, она приникает к нему и гладит — медленно, долго, терпеливо.

Странник, отягощенный тяжелым плащом, который, чуть нагнув голову, на мгновение приостановился, о чем-то вспомнив, — таков он, и бог весть сколько времени стоит так, между минувшими веками и будущими. Девочка разглядывает вечный камень, девочка смотрит на Гейна. Она — стройная, гибкая, ее тринадцать лет словно звенят в сумерках; он — глухой, потаенный, неизъяснимый. Она отваживается перечить Богу. Она хочет понять: откуда берется эта красота, эта мощь и радость, которая охватывает ее, такую крошечную, перед лицом того, кто бросает вызов самому небу?

Тело без одутловатостей, жестокая смерть в громовом раскате — всему этому она завидовала всегда: еще с тех пор и до самой своей агонии. Бывало, что она дерзко била по нему. Тогда он раскалывался на десятки белых солнц и сурово смеялся над нею, смертной. Она поняла все. Она сделала выбор. Вот зачем нужно было идти сюда — ей дан ответ. Она не из тех, кто долго ждет.

Дождь припустил сильнее, злее. Девочка его даже не заметила. Она вышла на середину песчаной проплешины, которая покрывала вершину, как сахарная пудра верхушку пирожного. Ветер взвихрил песок вокруг нее и злобно засвистел. Она — словно нежная сирена, выброшенная бурей на странный берег. Рассказывают, будто когда-то, давным-давно, здесь было море, потом про белый песчаный пляж забыли тут, среди лунного пейзажа.

Камилла доходит до самого края гребня. Камилла царит над равниной, царит над всей страной. Отсюда она прозревает будущее. Свое будущее.

Внезапно ветер срывает с нее ленту. Волосы взвиваются, обрамляя лицо бесчисленными золотыми змейками. Лицо, черное от размазанной грязи, едва различимо в густеющем мраке. Гроза бьет в барабаны. Небо разогревается добела. Камилле жарко, жарко от стремительного бега, жарко, как любящей женщине, ждущей свидания.

Будь море еще здесь, она бы сбросила одежду и нырнула в воду. Она срывает куртку, которую стащила у кузена, распахивает ворот рубашки, сбрасывает башмаки, будто и впрямь готовится плавать, и погружает ноги в еще влажный от дождя песок. Слишком широкие для нее брюки, тоже позаимствованные у кузена, прилипли к ногам, как гетры. Видела бы мать, в каком виде она разгуливает! К счастью, пелерина все прикрыла. Господи, а пелерина! Наверно, где-то обронила. Камилла досадует с полминуты, потом разражается смехом: она вспомнила о вещах, оставленных у кузена на чердаке. Там нижняя и верхняя юбка, ботинки, блузка… Там же, наверное, осталась и пелерина. Камилла счастлива, и в горле ее зарождается песенка — странная, хриплая мелодия, старинная считалка…

Мало-помалу пение переходит в речитатив, похожий на молитву… Вдруг она падает на песок и катается, как делает это кошка, чтобы обсохнуть. В волосы набивается полно песку, лицо в грязи. Потом она поднимается.

— Камилла!

Поль кричит: перед ним привидение. Камилла хохочет — смех у нее звонкий, гортанный — и подает ему руку.

— Поль, мой малыш!

— Увидела бы тебя мама, сказала бы: василиск.

— Что-что?

— Ва-си-лиск. Это такая сказочная змея, которая взглядом убивает.

— Ну, спасибо, Поль! Какой ты у нас начитанный!

Камилла тузит его кулаками. Они сцепились и катаются, то один сверху, то другой — старая игра их детства. Летит песок, Камилла тискает брата. Она выше его на целую голову, но малыш крепкий, упорный. Он беспощадно бьет ее ногами. Камилла припечатывает его руки к земле и ложится плашмя сверху, скачет верхом на своей жертве. А что еще можно придумать?.. Но откуда это странное, теплое ощущение?.. Рубашка девочки расстегнулась. Камилла придавила его всем телом, у нее самой нос уткнулся в песок. Мальчик чувствует прикосновение теплой груди к своей щеке. Ему больше ничего не хочется. Почему он чувствует себя побежденным? Какой хитрый прием она применила, его старшая сестра? Ему больше не хочется драться, он дрожит.

— Ты замерз. — Камилла шлепает его изо всех сил и энергично растирает, чтобы согреть. Она прижимает его к себе, отыскивает свою куртку, и они вдвоем укрываются.

Луна поднялась чуть выше по небу. Два детских лица освещены луною. Две пары синих глаз, одни — потемнее, другие светлые до жути.

— Расскажи что-нибудь!

Камилла предпочла бы помолчать, послушать ветер и шелест танцующих деревьев.

«По дороге, окаймленной густыми травами и ломкими ветками, по дороге, где было полно ловушек, на склоне дня рассеянно брел осел, пощипывая травку там и сям, пожевывая листья и глубоко погрузившись в мечты о чудесной морковке, которую он сгрызет, когда доберется до места. До места, до места… но куда он направлялся? И на какую морковку рассчитывал? Этого не знал никто, и он знал ничуть не больше других.

На изгибе дороги лежал блестящий камушек, разогретый солнцем, и смотрел, как приближается осел. Это была галька, гладкая, белая и свободная от всяких привязанностей. Осел как раз собирался обратить мордочку к чудесной стрекозе, которая порхала перед его носом — а нос у него был весьма длинный, — и тут его копытце — а копыто у него было весьма маленькое — опустилось деликатно на землю в нескольких шагах от гальки. Она немедленно зацепилась за край копытца точно в то мгновение, когда задорная стрекоза нахально спикировала ему на правую ноздрю. Удивленный осел остановился и спросил себя: как получилось, что стрекоза, пусть даже столь очаровательная, смогла его так загипнотизировать? От удивления он трижды взмахнул своими длинными ресницами, и стрекоза улетела. Однако чары не развеялись. Ногу его что-то держало. Он сделал несколько курбетов, и в одну сторону прыг, и в другую — скок, и так взбрыкнул, и этак наподдал. Ничего не помогало. И вдруг осел, встряхнувшись, потерял равновесие и сел на задние ноги. Тогда он решил поразмыслить. Что стряслось с его ногой? Да ничего. Он еще и еще раз взмахнул ресницами, но эффект был тот же. Он подергал ногой — и опять то же. Нога сопротивлялась. Он поник своей красивой головою, развесил длинные уши и попробовал поразмыслить еще раз.

— Ну же, ножка, будь так добра, пошевелись немножко!

Ничего не изменилось, но все же ему показалось, что нога подрагивает, как будто кто-то гладил ее по копыту. О да, это было даже приятно, весьма приятно. Тогда осел поставил рядом с ней и другую ногу, прилег тихонько брюхом на землю и мордой уткнулся в копыта.

Что это такое? Белая морковка? Рядом со своей ноздрей он обнаружил камешек, чудесную гальку, крепко держащую его копыто, превосходно прилаженную к очертаниям ноги.

— Как ты сверкаешь, прекрасная галька! — молвил осел, прижмурив свои глаза, глубокие как океан. — Так это ты держишь мою ногу? Нет, я не стану вырываться. Да что там, я тебе и другое копыто отдам, ежели хочешь.

— Добрый день, милый осел, я остановила тебя, потому что ты ходил туда-сюда, а мне хотелось попросить у тебя поцелуй.

— Вот тебе мой поцелуй, о прекрасное солнце! Позволишь ли ты остаться с тобою? Ибо здесь так светло, а кожа твоя такая гладкая!

— У тебя нежные губы, не уходи, но берегись: меня нельзя ни сдвинуть, ни обтесать, я неизбежна как рок. Обо мне говорят, что я тверда как камень, тело у меня заострено, а сердце подобно солнцу. Но я заставляю прохожих падать как только мне вздумается.

— О галька, и ты тоже поберегись: там, где я оставил свой след, не ступит больше ничья нога, ибо никогда более я не пошевелюсь. Обо мне говорят, что я упрям, как, впрочем, и положено ослу.

И так, слившись, они более не разделялись. И солнце зашло, будто тело, положенное в могилу.

Настала ночь. Гальке было холодно, однако осел согрел ее. Ослу было страшно, однако галька крепко держала его.

А потом пришел рассвет. Когда ранним утром на дорогу, бегущую среди густой травы, вышли люди, направляясь в город, на повороте они вдруг остановились и вскрикнули, затем, охваченные смятением, зажмурились и накинули на головы свои фартуки.

На месте гальки лежала прекрасная девушка из светлого золота и черного гагата. На месте осла — юноша с огромными сапфировыми глазами. Они были нагими, и пальцы их сплелись навеки. Прочной как камень, упрямой как осел — такова была их любовь».

А вот ты — вовсе не осел. Ты — петушок без гребешка!

Камилла подтолкнула брата. Они упали, покатились по склону. Малыш вскочил, разозленный, как только они остановились, зацепившись за ветки. Разозленный и готовый вцепиться в нее, драться с ней. Камилла посмотрела на Поля. Сестра посмотрела на младшего брата и улыбнулась. Камилла улыбнулась ребенку, у которого такие же глаза, как у нее, только чуть посветлее. Губы ее сложились в нежную улыбку:

— Поль, малыш, не сердись!

Она нежно взяла его за руку. Вокруг уже совсем темно, только они на свету, двое детей. Луна освещала их.

— Послушай, я тебе открою свой секрет. Я хочу быть… я хочу делать скульптуры! Я видела в одной книжке, статуи, понимаешь, вроде тех, что я леплю из глины… Теперь я знаю. Я хочу стать великим скульптором!

Мальчик посмотрел на нее с изумлением. В лунном свете глаза ее горели. Сущая дикарка! Никогда не видал он таких чудесных глаз. Об этом говорят в деревне все — соседи, кузены, фермер-арендатор. Темно-синие, порой фиолетовые или зеленые, они меняются, как отражение неба в воде, и всегда цвет их глубок и берет за душу. Сестра у него — настоящая красавица. У других людей глаза неживые. А она — о, она смотрит. Глаза ее подрагивают, словно придают блеск каждому человеку, каждому предмету.

— Что с тобою, Поль? Поль?

Она неожиданно испугала его этим взглядом, он отпрянул и бросился прочь.

— Поль, Поль, погоди! Постой! — теперь ей пришлось звать его. Но вскоре Камилла умолка, пожав плечами. В конце концов, это — ее вечер. И вообще, когда бы она ни возвратилась домой, мать ей и слова не говорит. Ну, разве что поворчит. Да и чего бояться? Она же всегда гуляет одна…

Ничего, что спустилась ночь, она сильнее всех мальчишек-ровесников в деревне. В играх с кузенами часто ведет именно она. И потом, у нее есть ножик. Она всегда носит его с собой. Ей нравится снимать кожуру с фруктов, мять материю, видеть, как рассыпается глина, как отпадает кора. Нравится доходить до самой сердцевины, а потом пробовать воспроизвести все, начиная от центра.

Камилла не спеша отправилась в обратный путь с горы. В родительском доме ей тесно. Один отец мог бы понять, что она пережила в этот вечер. Но и ему она не осмелится доверить свой секрет. Если вдруг он не поймет, у нее не останется больше надежды.

Отец… Когда он глядит на нее, она немного нервничает, но чувствует, что они друг друга понимают. Ей всего тринадцать, ему скоро исполнится пятьдесят один. Он худощавый, с милыми морщинками в уголках глаз — от этого они становятся еще необыкновеннее. Почти восемнадцать лет разницы в возрасте между ним и матерью. Камилле нравится его сухое, словно изможденное лицо, улыбка, пушистая борода, словно вышедшая из тени, как на картинах Рембрандта, его золотистые глаза. Она уверена, что глаза у него золотистые…

Камилла остановилась. Как могут родители уживаться друг с другом? Супружество! Ей стало противно: двуспальная кровать, она этого не понимает. И она рождена ими, этой грузной, рыхлой, скрытной матерью. А отец… когда он целовал ее — давно уже это было, губы, чуть-чуть шершавые, нежно касались ее лба…

Камилла, забыв о времени, широко открытыми глазами смотрела в ночь. Следила, как разрастаются вокруг черные провалы. Прослеживала контуры черноты. Это ее дар? Она понимает язык линий, кривых, точек. Только они придают живость плоти, выказывают скрытую суть и вещей, и живых существ. Она никогда не ошибается.

«Ты — моя маленькая колдунья», — шепнул отец ей на ушко. Она тогда описала ему характеры кота Крапитоша, проводника Ури, поденщицы Пайетты. «На них нужно только взглянуть!» Ей этого хватало, чтобы смоделировать их внутренний мир. Свет и тени. Все заключалось в них.

Она — маленькая колдунья, а ее отец — сумасброд. Ей захотелось увидеть его. Он один, наверно, беспокоится, ведь Поль ничего не скажет. Вернувшись домой, он молча шныряет в угол, а если кто-нибудь вздумает сунуться в его дела, ужасно сердится, но на вопросы не отвечает. Наоборот, чем настойчивее будут спрашивать: «Ты Камиллу не видал?», тем упорнее он будет молчать.

Она все-таки отыскала свою пелерину. «А лента?» Ладно, пропала так пропала. Наверняка осталась там, на песке. Дорога, ведущая сквозь ночь, Камиллу не страшит. А ведь вершину Шинши называют еще Корзиной дьявола.

В деревне поговаривают, будто нельзя ходить туда после наступления темноты, но разве Камилла боится дьявола? Вот уж дьявола — ничуть! Деревенские рассказывают, что он сует в свой мешок всякого, кто задержится на горе. И она оборачивается, чтобы его увидеть. С удовольствием посмотрела бы на него. Она знает, что он с виду похож на человека, наверняка сильно похож, он должен быть совсем обыкновенным, и в этом главная опасность, потому что люди боятся только тварей бесформенных и уродливых. Нет, он должен казаться обыденным, рядовым. И она окликает его и, не дождавшись ответа, показывает ему нос.

— Играй в прятки сколько хочешь. Я тоже умею играть. Кто кого догонит?

Мать смертельно боится этого чудовища, молится, чтобы оно обходило ее стороной. А на мессу никогда не ходит, никто из них никогда не посещает мессу. Отец смеется в лицо старухам, которые утром в воскресенье торопятся в церковь, но из деликатности никто не шутит на эти темы, когда дядюшка-кюре приходит обедать. Камилла идет быстро, сунув руки в карманы брюк. Ей сейчас совсем не жарко. Когда она доберется до дому, семья уже отобедает. Ничего не поделаешь, можно будет взять кусок хлеба с сыром. А может, отец даст ей немножко яблочного вина для согреву, а то она уже совсем озябла. Промокшая одежда липнет к телу. Камилле становится страшно. Она не желает оставаться в этой семейке, она не такая, как сестрица Луиза, — та, даром что на два года младше, уже мечтает выйти замуж. Ей нужно уехать, она хочет стать художницей, но как сообщить об этом, что делать? Внезапно будущее представляется ей какой-то пропастью: пустота, головокружение. Девочка бросается бежать, она мчится к дому, сердце ее сильно бьется — ей всего лишь тринадцать лет, слишком тяжело уже сейчас думать о Париже!

Деревенская улица гудит под ее башмаками. Еще пройти мимо жуткого кладбища, где она играла, чтобы испытать страх, мимо ужасной церкви, похожей на покинутый темный корабль. Но вот и маленький огонек… Через минуту будет тепло — там, в кухне. Она сразу успокаивается, выпрямляется. Она любит ссоры, схватки с противником, только пустота испугала ее. Если бы прямо сейчас появился дьявол, она бы не испугалась. Наверняка он такой же трусливый, как мальчишки в деревне. Когда они собираются кучкой, то щеголяют друг перед другом, выставляются, важничают. Петухи! Бахвалы! Камилла кричит им: «Охотники идут!» И они нападают… Но как-то она увидела Фамбрена, сынка, — одного на узкой дорожке. Она его задела… Цыпленок! Гребешок сразу обвис! Ну-ка, поглядим, если вас меньше дюжины! И вообще, достаточно посмотреть им прямо в лицо, в их дурной лоб, их прищуренные глазки. Она и впрямь василиск!

Камилла толкает дверь. Мать поднимает голову — и в крик. Все поднимают голову. Виктория, Поль, Луиза, дядюшка… И Камилла кричит:

— Я видела дьявола!

Расхохотавшись, она прислоняется к двери: вся в черной грязи, с торчащими косами. Полуолень, полуединорог, она насмехается над ними, над их пропаренной кухней. Семейство сидит кружком. Самодовольные. Она нетерпеливо бьет копытом. Все решено: она уедет от них, далеко. Постукивают ложки. «Ну, ты закроешь дверь?» — «Но я…»

Она забыла, что хромает. Она прихрамывает, тик-тик-так, тик-тик-так. Отца дома нет.