Камилла Клодель, женщина

Врата Ада

Солнце давно скрылось. Господин Роден зажег несколько свеч. Иногда он остается один и разглядывает свои статуи при свете огня. Тогда они словно оживают, обретают некую странную, особую, смутную жизнь. Он никогда не пытается вносить исправления в этом неверном свете, ему просто нравится смотреть, как они колышутся, поворачиваются к нему, вспыхивают в этом предательски дрожащем свете. Но сегодня вечером он разглядывает живое тело, плотно сбитое, бело-золотистое, текучее — Камиллу, свою Камиллу, свою ученицу.

Огюст неподвижно стоит перед нею, навсегда опьяненный этим мгновением, этим пламенем, что и сейчас, на сорок пятом году жизни, все так же снедает его тело до самых недр. Его жизнь неотделима от этого мгновения. Он, мужчина, чует опасность, он стоит обезоруженный перед юной женщиной, которая только что в порыве торжествующей силы отдала ему все. Он чувствует, что руки его неловки, слишком легки, слабы, медлительны, чтобы справиться с потоком, который захлестывает его сердце и голову. Камилла сейчас далеко — она вся сосредоточилась, на губах рассеянная улыбка; Камилла, его ученица, вполне реальная во всем великолепии своем. Господина Родена не отпускает страх — глухой страх, подмешанный к той радости, что накатывала на него снова и снова темными волнами с красным подбоем. Нынче она учила его. Учила его, мужчину. А ведь он вроде бы все знал, все изучил — любовь, интрижки, сладострастие, — нет, все не так, он ничего не знал доселе, и это сейчас угнетает, давит на него. Пусть будет скандал, пусть всяк говорит что хочет. Роза, давняя подруга, далеко. Родители Камиллы… Ладно, если она принесет ему безумие и гибель, так тому и быть. Если ад неизбежен — пусть будет ад. Даже тот Ад, с большой буквы — а что это такое? Он не знает, он больше ничего не знает.

Внезапно ему становится страшно при мысли, что он может ее потерять. Как он сможет жить без нее, без этих великолепных ног, которые он обнимал, без взгляда, обращенного к нему и только к нему?

Камилла смотрит на него. Она не загадывает наперед, она наслаждается покоем, в этот час для нее все решено и ясно. Бояться нечего, она знает, что все идет правильно. Она делает то, что должна. Она словно отыскала решение математической задачи, установила точную пропорцию. Все чудесным образом уравновесилось. Золотое соотношение сложилось между ее разумом, душою и сердцем. Теперь у нее есть вера. И душа будоражит ее, воодушевляет, шепчет на ухо, что теперь она все знает, она дошла до цели. Камиллу больше ничто не страшит.

Она надеется навсегда остаться здесь, с ним, потому что он распечатал, вскрыл ее суть. Он опускается на колени пред диваном, приникает головою к гладкому животу, где крошечными млечными озерцами поблескивает его семя. Она, залог его могущества, улыбается ему, он касается паха, и она смеется, счастливая, вольная, живая; она садится на диван, как маленькая благонравная девочка, ждущая рождественского подарка. Он чувствует желание вновь обладать ею, ибо она как бы возродилась перед ним еще более юной. Он обнимает ее, легонько лижет низ живота. Он раздвигает колени, она не сопротивляется, откидывается назад, обратив острые груди к светлеющему квадрату крыши; медленно погружает он лицо в щель между мускулистыми, почти мужскими бедрами. Распластанная, как животное, она не знает, что с ней будет, но готова согласиться на все. Пусть он даже разорвет ее — но нет, он лишь касается ее языком. Камилла ощущает в себе некую пустоту, он словно выпивает, всасывает ее всю целиком. В детстве она так подходила к речным омутам — с опаской, но с желанием узнать, дать себя поглотить. Теперь она утоляет его жажду; пылая сама, готова отдать ему все, что есть у нее, до последней капли. Все начинается заново; изнемогая, дрожа, как в лихорадке, она соскальзывает на пол, у дивана, желание настигло теперь и ее, она ищет того, кто напоит ее, но желание не иссякает и не иссякнет никогда. Их снова бросило друг к другу. Он стоит над нею на коленях, деликатно наклоняется, и смотрит на нее так странно, так безумно. Камилла видит его черные, будто обугленные глаза, в них мерцает боль. Пусть он спросит, она должна знать, она утешит его! Ей ничего теперь не страшно, и, если он несет ей смерть, она не будет искать спасения.

— Камилла, Камилла! — Он слышит далекий зов, идущий из леса Тарденуа. — Камилла, не уходи никуда, никогда!

Роден смотрит на нее с нежностью, укрывает ее простыней, чтобы не простудилась. Она сидит на полу и приходит в себя, будто после удара молнии. Когда он оторвался от нее? Он принес ей в большом стакане свежей воды напиться, старательно пригладил ее волосы. Зрачки у Камиллы расширены. Она приложила стакан ко лбу. Ей не о чем жалеть, она теперь по ту сторону и жизни, и смерти.

Она встала и молча пересела на диван. Заметила толстую красную книгу, лежащую на полу. Когда она ее уронила? Теперь уж не вспомнишь. «Божественная комедия»… — словно ребенок, засыпая, просит, чтобы ему рассказали сказку.

— Я несла это вам… — Камилла, закутанная в простыню, чувствует теперь некоторую робость. Господин Роден обнажен; он взволнованно рассматривает ее.

— Я только что понял: все мои статуи — это твои изображения, в них ты обретаешь разные облики, они возрождают, спасают, осуждают тебя, но всякий раз это ты, твоя плоть, обретшая вечность, ты — и девушка, и смерть, и мученица, и осужденная. Fugit Amor^[10], кошка, скорчившаяся женщина, падающий мужчина — видения, запечатленные в глине, вечная весна. Я теперь все ясно вижу. Бесконечная ночь любви, ночь бесконечной любви. И ты — вечный кумир…

Она слушает Родена стоя, а он, опустившись на колени, запечатлевает поцелуй между ее грудями — «кумир непреходящий». Камилла видит, что он счастлив, весел:

— «Врата Ада» скоро откроются, две сотни моих фигур, и одна парящая в воздухе, неуловимый метеор, это ты — вечно возрождающийся феникс!

Она рассмеялась:

— Но я ни за что не соглашусь позировать голой при всем народе, мне будет стыдно!

— Нет, мы будем работать наедине.

Господин Роден обрел новую натурщицу, совершенную, как Ева, но — только для него одного. Ничего общего с другими, с той итальянкой, что скрыла от него беременность. Камилла — для него, с ним, она — натура, придающая цельность творцу, она — его творение.

— Мне пора возвращаться…

Камилла, отбросив простыню, поспешно одевается. Роден созерцает ее длинные ноги. Она впрыгивает в юбку, натягивает блузку навыворот. Он никогда не видел, чтобы женщины так одевались. Все так и летает в ее руках, в видимом беспорядке, однако в мгновение ока она оказывается полностью одета, готова. Она затянула тяжелый узел на затылке, расправила пелерину на плечах. В одетом виде она кажется по-новому красивой. Она собралась уходить. Роден смотрит на нее и чувствует себя старым. Но она подходит к нему:

— Не забывайте меня, господин Роден. Вы на меня не сердитесь?

Он чувствует себя тупицей, идиотом.

— До завтра, Камилла.

И вдруг она обвивает руками его шею, притягивает к себе и целует, целует в губы. Все тело участвует в этом поцелуе, у него захватывает дух, а она приникает к нему, одаряет вечностью — и убегает.

Роден неподвижно стоит посреди мастерской, едва освещенной догорающими свечами. Язычки пламени и створки незавершенных «Врат Ада», вздымающиеся перед ним. Он кажется себе маленьким, опустошенным. Он поворачивается: створки «Врат ада» горделиво красуются, нависают над ним с угрозой, напоминая о вызове, брошенном аду. Работа тянется уже почти четыре года, пора доводить ее до конца. «Врата ада», громадные, чудовищные, ждут его…

Камилла шагает под дождем. Гроза утихла. Как ни странно, Камилла рада, что идет одна. Ей ни к чему было оставаться там. Она получила от жизни все; теперь можно и умереть. Камилла ощущает в себе опасное могущество, она любит, она познала любовь, а все прочее не имеет значения. Она нарочно ступает по лужам. Никто больше не будет дома отчитывать ее, урезонивать. Она познала мужчину, она женщина, она скульптор! Под руками ее родятся великие творения, столь же колоссальные, как и те, что делает он. Она будет еще многому учиться. Когда-нибудь она сделает огромную скульптуру, как Микеланджело. Этой ночью она поняла, что такое разум плоти, то, чего ей не хватало. Говорят, будто девственницы непобедимы; она думает как раз наоборот. С нынешнего дня она уже не прежнее неполноценное существо, она женщина, свободная женщина, идущая сквозь ночь и знающая, куда идет. Она сейчас Диана и Афродита, она господствует, мир — у ее ног. Этой ночью она обрела мужчину, мужчину, который любит ее, этой ночью Роден любил ее впервые. Теперь она сильна, как сама любовь.