Камилла Клодель, женщина

Вторники

Мощная фигура присевшей женщины. Госпожа Луиза сказала бы: «непристойная». Роден остановился. Фигура, залитая апрельским солнцем, дразнит его изгибом спины. Голова женщины не видна, она пригнулась и прячется. Роден подошел ближе. Это Камилла! Она это сделала своими руками, она формовала этот гипс. Та же сила, что в его «Мыслителе», та же откровенность, что в «Поцелуе», — сюда она вложила все свои знания о теле, все понимание формы.

Под предлогом этюда обнаженной фигуры молодая женщина неожиданно перешла в наступление. Бюсты, расставленные вокруг, уставились на эту могучую пришелицу, чья обнаженная, неприкрытая плоть бросает им вызов. Роден и сам недавно начал похожий торс, он назвал его «Голова неги». Но Камилла-то нанесла удар прямо в цель, сильный и быстрый. Внезапно усложнившаяся ситуация встревожила его. Когда он делает подобную скульптуру, все понятно, да ей-то как это удалось, кто позировал?

— Позировала я сама. Вас это удивляет, господин Роден? — смеется она. — Мне хотелось взяться за обнаженную натуру. Ну, вот я и взялась.

Ее работа не только восхищает, но и пугает его. С собственными его скульптурами уже вышел скандал, его ославили сатиром, похотливым фавном, разнузданным козлом. Если теперь ОНА вздумает создать эротичную, чувственную скульптуру, это равносильно самоубийству! Проблема ведь не в самом по себе изображении наготы: существуют такие «ню», от которых никому ни холодно, ни жарко, лишенные сладострастия. Но у Камиллы есть чутье ко всему плотскому. Эта статуя недопустима. Она осмелилась на многое и дальше осмелеет еще больше, будьте уверены. Ну почему бы ей не удовольствоваться бюстами? А с обнаженной натурой она могла бы работать для «Врат ада». Тогда все думали бы, что автор — он сам. А так она попадет под обстрел в одиночку.

— Камилла…

Он восхищается гибкостью торса, он касается выгнутой спины, раздвинутых ягодиц. Она позировала сама себе. Здесь она, наверно, и сидела, обнаженная, согнувшись. А теперь стоит рядом, совсем другая, в светлой блузе, нетронутая, нематериальная. Словно читая в его мыслях, Камилла отвечает ироничной усмешкой, рот ее изгибается, «словно очерченный самым тонким карандашом», как однажды написал Поль.

С того вечера, когда случилась драка, Камилла стала опасной. Она держалась настороже, как бы в ожидании удара, словно ей довелось пережить побои. Родену навсегда запомнилась схватка двух женщин. К счастью, все кончилось благополучно, Роза успокоилась.

Роден с опаской ждал, как бы Камилла вдруг не спросила: «Господин Роден, не согласитесь ли вы позировать мне обнаженным?» Сейчас она смотрит на него так, словно хочет унизить. Она ликует, видя его рядом с вызывающе изогнувшейся женщиной — рядом с нею самой. Ей хочется его оскорбить. Она никогда не забудет тех дней, что последовали за набегом Розы: ни слуха, ни духа! Он не появлялся в Кло-Пайен больше недели. Она могла умереть, пропасть, он же и на минутку не задумался, что с нею. А ее на следующее утро мать выгнала из дому.

Она вернулась рано утром, чувствуя, что наконец-то спасена, выбралась из жуткого лабиринта этой ночи, довольная, что достигла родного очага. Мать сидела за столом перед чашкой кофе с молоком.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Я заснула в мастерской, а потом не решилась одна идти по улицам ночью.

— Иди за мной.

Они заперлись в родительской спальне. Большая кровать, распятие. Мать заговорила, а Камилла все разглядывала это распятие над кроватью и слушала этот низкий, шипящий, сдавленный голос:

— Забирай свои пожитки и немедленно убирайся отсюда. Луиза выходит замуж, нам сейчас не хватает только скандала! Поэтому ты сейчас молча встанешь и уйдешь. Можешь жить как тебе хочется, я не возражаю. Я упаковала твои вещи. Мне безразлично, с кем ты живешь, с кем встречаешься. Давай обойдемся без шума, без вопросов. Я извещу отца, что позволила тебе жить отдельно. Иди куда хочешь. Думаю, найдется немало мужчин, готовых принять тебя. Сколько протянешь, столько это и продлится. Ты выбирала сама. Я предупреждала. Ни слова больше. Ступай. Эжени тебе поможет…

Камилла едва сдержала слезы. Ее ранили, изгнали — ее, невиновную, осудили и приговорили. Стыд терзал ее, как проказа, жег, как огонь. Она смолчит. Раз все считают ее виновной, она должна уйти.

Мать вышла из комнаты. Камилла смотрела на большую кровать, на супружескую спальню. «Отец, отец!» Будь он тут… но, может быть, и он изгнал бы ее. Христос смотрел сверху, распластанный, со склоненной головою. Камилла почувствовала приступ ненависти к нему. Нет уж, она не сдастся. Они еще увидят, все увидят!

Она тоже вышла из комнаты, навсегда оставив позади маленькую, слишком доверчивую девочку; Камилла чувствовала, что часть ее души осталась лежать там, между отцом и матерью, на широкой кровати.

Поль не сказал ничего. Новость дошла до него вечером. Эжени сообщила ему обо всем, когда семья обедала. Он побледнел, встал и заперся в своей комнате. С того дня между ним и матерью началась холодная, беспощадная война. Он перестал разговаривать с нею. Луиза-младшая, всецело занятая лишь своими делами, не видела, не замечала ничего. Сестра уехала, теперь комната полностью в ее распоряжении, и можно вдоволь мечтать о Фердинанде.

Поначалу Камилла была несколько выбита из колеи: пришлось самой готовить еду, привыкать к молчанию, к долгому отсутствию Родена… Хорошо еще, что Эжени приходила каждый день, помогала и поддерживала. Она одна знала, где живет Камилла. Но если Роден ее бросит, где взять денег на оплату Кло-Пайен? Придется найти что-нибудь другое. Вдруг, однажды ранним утром, он появился, застал ее спящей и удивился, что она тут делает. Он присел на кровать и потребовал рассказать ему все. Удар в живот, тошнота, беспамятство… Как он мог? Уж теперь он ею займется. «Дитя, бедное дитя!»

Долго сдерживаемые слезы наконец прорвались. Рыдания сотрясали Камиллу, она захлебывалась, он утешал ее, гладил. Смотрел с обожанием. Когда стемнело, остался ночевать — впервые за все время, и они спали вдвоем, в обнимку. Она была будто в лихорадке, не помнила, на каком находится свете. К рассвету она успокоилась и, как ни странно, ощутила даже облегчение, когда он ушел.

Жизнь продолжалась. Отец вмешался, и теперь Камилла могла приходить домой обедать и ужинать. Поль так и не заговорил с ней обо всем этом, но стал наведываться в Кло-Пайен. Его сестра оказалась любовницей Родена. Как он отнесся к этому факту, никто не знал. Камилла отвоевала себе свободу и независимость. Отец тоже все правильно понял и никогда не затрагивал эту тему. Все наладилось. Просто у Камиллы появилась мастерская…

— Ах, Камилла? Она по-прежнему работает у господина Родена.

— У знаменитого скульптора?

— Да, — в голосе матери почти неприкрытая гордость, — и у нее даже есть СВОЯ мастерская!

Честь семьи была спасена — лицемерие, источник лжи! Общими усилиями благоприличие вновь вырядилось в строгое платье с глухим воротничком. Все внесли в это свою лепту.

Только Родену было неуютно. Он не мог проводить все ночи в Кло-Пайен. Да и Камилла становилась более раскованной, независимой, жесткой. Фигура, стоявшая сейчас перед ним, свидетельствовала о новой манере работы. Он имел дело с другим скульптором, который пока еще числился у него в учениках, но надолго ли? А между тем они по-прежнему любили друг друга до самозабвения.

Камилла стояла поодаль, любимейшая, единственная ученица, возлюбленная, она еще ждала, скромная и внимательная, его критики, его суда. Но что же крылось за всем этим? Животные порывы и вершины духа, рабское подчинение и властность королевы… Святая или распутница? Так или иначе, он без памяти влюблен, он поддался безумию. Как далеко оно заведет его?

— Берегись, Кам! — Он целует ее в шею, почти кусает. — Как бы тебя не смяли!

Он обнажил ее груди, он целует ложбинку между ними, еще и еще раз.

— Ой, Поль!

— Что — Поль?

— Я забыла, он должен за нами зайти. Сперва пойдем смотреть новую картину Пюви де Шаванна, а вечером мы втроем обедаем у твоего друга Роже Маркса, ведь нынче вторник.

Роден тоже забыл. Уже месяц, как он представил брата и сестру Малларме. Он входит в группу «Двадцати», существующую с 1883 года: там и Фелисьен Ропс, и Уистлер, Катюль Мендес, Одилон Редон, Вилье де Лиль-Адан. Уже несколько лет поэты, художники, писатели собираются в доме номер 87 по улице Рима, у Стефана Малларме. Как-то раз Роден рассказал Камилле про Малларме, про встречи с Пюви де Шаванном, с Верленом, Каррьером, Шарлем Морисом… «Я свожу тебя туда».

— А Поль? Можно туда привести Поля, как ты думаешь? — сразу спросила она. — Он как раз недавно говорил, что послал стихи Малларме. Это доставит ему удовольствие.

— Так Поль пишет?

— Во всяком случае, пытается.

И в ближайший вторник они все втроем явились в дом номер 87 по улице Рима.

Камилла очень любила эти вечера и хозяина дома, утонченного, любезного, окруженного художниками. Он сидел, кутаясь в клетчатый плед, поглядывая вокруг проницательными темными глазами, элегантный, строгий, с седоватой, почти белой бородкой. Ей нравилось рассматривать гостей. Поль встретился там с Верленом, но не осмелился с ним заговорить, дурачок! Так и просидел отрешенно в сторонке, на канапе; может, его стесняло присутствие сестры? Женщин там бывало мало, писателей — много. Роден тоже не чувствовал себя там свободно. Зато Камилла наслаждалась изысканным обществом. Они спорили о манифесте символистов, о книге Гюисманса, наделавшей много шуму, «По ту сторону». Йорис-Карл Гюисманс заинтересовал ее, хотя книга ничуть не понравилась. Она придерживала свое мнение при себе, но все эти «воскурения, разлитые ароматы, шипр, шампака, сариантос» и прочие красоты хоть немного смягчали ее обостренное чувство грубой реальности. Она считала их декадентами. Они и были декадентами, и даже бравировали этим. Нега искусственного рая, тяга к болезненному, смакование извращений скорее отталкивали ее. И, как ни странно, только один темноволосый молодой человек по-настоящему привлек ее внимание. Она охотно сделала бы его портрет. У него странно выпуклый лоб, словно две торчащие шишки. Кто-то мельком назвал его имя: Клод, Клод Дебюсси, пианист. Вилье де Лиль-Адан терроризировал ее своей иронией и зеленовато-синими глазами. Нужно было бы почитать, что он написал, но времени не хватало. По вечерам, в усадьбе Нейбург, она читала, жадно глотала книги, но они очень дорого стоили. Столько всего необходимо было узнать, прочесть, а еще она часто проводила долгие часы за рисованием и засиживалась до поздней ночи. Некому было напоминать ей, что пора спать. Роден, вопреки собственным обещаниям, далеко не каждый раз оставался ночевать.

— Пойми, Камилла, Роза болеет, я должен навещать ее.

Что с этим поделаешь?

Он рассказал ей о Розе, о том, как они встретились, когда он только покинул монастырь и отца Эймара. Она отдала ему всё, свои двадцать лет, свою радость, долгие годы терпела его бедность, разлуку во время Коммуны, вынесла холод, голод и войну. Когда он уехал работать в Бельгию, она осталась одна с ребенком. Она смачивала водой его гипсы, она взяла к себе его отца, когда умерла его мать, в тот ужасный год 1871. Нет, он не мог ее оставить. Нельзя было требовать этого от него…

Камилла слушала и представляла себе душу этой Розы, которую он встретил в том году, когда она родилась. Она тоже отдала ему свои двадцать лет, она тоже его любила. Камилла понимала: он боится. Боится повторить историю Марии, которая умерла, не прожив и нескольких месяцев после того, как осталась брошенной. Никогда он не позволит себе бросить женщину.

— И ведь Роза ничего не говорит. И никогда ничего не требовала. Просто существовала где-то рядом. Она не требовала, чтобы я женился на ней. Не просила даже признать Огюста. Никогда ничего. Она здесь. Она меня любит. Вот и все…

Хорошо, но как же им обеим впредь уживаться друг с другом? Камилла пыталась сохранять спокойствие, когда он взглядывал на часы, снимал рабочую блузу и брался за шляпу. Часто она спешила забраться под одеяло — лишь бы не видеть, как он уходит, не слышать стука калитки. И начинались долгие часы одиночества…

— Одевайся, Кам!

Камилла застегивает платье доверху. Сегодня они проведут вечер вместе. Поскольку кончится это поздно, он непременно останется с ней. Итак, вперед, и жизнь хороша!

— Смотри, а вот и Поль! — Камилла выглянула в застекленную дверь.

— Отчего ты смеешься?

— Поль зацепился за терновник, попал в куст ногой!

— Поль! — глядя, как он, ворча, дергает ногою, пытаясь сбросить прицепившееся растение, она заходится безумным смехом.

— Камилла, прекрати!

Когда на нее нападает такой смех, остановить ее невозможно. Она высовывается из окна:

— Поль, дать тебе ножницы?

Это означает, что Поль уже сидит на земле, в густой траве.

— Наш поэт опрокинулся копытами кверху!

К счастью, Поль в хорошем настроении.

— Я отомщу, Кам! Когда-нибудь я опишу ужасную мегеру, и спишу ее с тебя!

Камилла смеется еще пуще и, перепрыгнув через узкий подоконник, помогает брату подняться. Но Поль внезапно застывает и некоторое время стоит как вкопанный. Он заметил фигуру согнувшейся женщины, и он шокирован.

— Это моя работа. Посмотри, Поль, — Камилла поворачивает фигуру обнаженной. Поль молчит, будто язык проглотил. — Подойди ближе, она тебя не укусит. Малларме как-то сказал, что прежде чем вынести суждение, сперва нужно исследовать все стороны вопроса. Только посмотреть недостаточно. Нужно проявить некоторую волю к пониманию, не отвергать чье-то творение сразу. На этом принципе основана и наука, и искусство.

Она отлично изображает их всех: Малларме, Вилье де Лиль-Адана, Гюисманса. Про Поля она говорит, что он там выглядел, «как баран перед новыми воротами».

— Ладно, вы что, собираетесь весь день созерцать мои обводы и изгибы?

Поль ее не понял. Камилла изобразила некое танцевальное па.

— «Мадемуазель Камилла Клодель, изваянная великим скульптором Камиллой Клодель!» И тра-ля-ля, и бум-бум!

В довершение всего она похлопала себя по заду, на манер исполнительниц французского канкана. Поль наконец позволил себя увести.

— Вперед, вторничники! Ибо так именуют нас, «ну этих самых», кои посещают по вторникам Князя Поэтов!

Господин Роден следует за сестрой и братом. Она, пожалуй, чуть выше его ростом. Ей — двадцать два года, ему двадцать. Он чувствует себя посторонним, чуждым их сложностям, их детским играм, даже их ссорам. Куда идет эта высокая девушка, та, что исчезает сейчас за деревьями, чей протяжный, насмешливый голос и звонкий смех он слышит там, впереди?

— Осторожнее, Поль, ежели упадешь, я тебя не удержу! — и она повторяет речитативом: — Ты упадешь, я не удержу… Вы не отстали, господин Роден?

Глаза ее сверкнули — будто молния! Она возвращается к Родену, подхватывает его под руку, другой рукой притягивает к себе Поля:

— Пожалуйста, любите меня!