Камилла Клодель, женщина

Мысль

— Камилла, Камилла, давай споем вместе! Знаешь такую песенку?

Будет большой праздник, дин-дон!

Поль цепляет вишни на уши сестры. Он смеется, он счастлив. Камилла недоумевает: что происходит? Уже несколько недель, как Поль ожил. Они вдвоем сидят на кухне. Прекрасный майский день, воскресенье. Камилла с грустью думает о Родене: где-то он сейчас? Он уехал в деревню на несколько дней. С позавчерашнего дня у них было столько работы! Она хотела непременно закончить свои четыре бюста, «Родена» в первую очередь. Был момент, когда она опасалась, что придется все начать заново. Глина не схватывалась. Все норовило осыпаться, растрескаться. Роден посмеивался при всей честной компании: «Я потеряю свое достоинство: катышки глины, Роже Маркс, горстка пыли — вот во что я превращусь!»

Роже Маркс, его старый друг, художественный критик и высокопоставленный служащий Школы Искусств, тоже появлялся в мастерской все чаще. Он присматривался к работам Камиллы, «столь заметной и интересной художницы» — иначе он ее не величал. Камилла находила, что у него лошадиная физиономия.

Поль разошелся. Это воскресенье принадлежит им. Госпожа Луиза с младшей Луизой и Еленой отправились навестить отца. Камилле и Полю удалось уклониться от семейного завтрака. Поль готовится к экзаменам, ему нужно поработать. Что касается Камиллы, то чем меньше они с матерью видятся, тем легче дышится всем. Камилла предупредила, что останется дома, и мать снизошла. Так или иначе, ее раз и навсегда перестало интересовать все, чем занята ее старшая дочь. Пусть делает, что ей вздумается!

Они сегодня свободны. Но Камилла не чувствует полного удовлетворения. Она могла бы весь день провести с Роденом. Почему он не предложил ей поехать с ним? Наверняка из-за Розы. А они так много работали целый месяц… В конечном счете, все прошло хорошо. Камилла смогла показать бюст учителя и три других, «Младшую сестру», «Поля» и «Гиганта». Ей запомнилось, как разозлился Поль, обнаружив себя рядом с господином Роденом. Он впал в безумную ярость, позеленел, пена выступила на губах, слова сыпались градом. Камилла смеялась, глядя на него:

— Это тебя не забавляет? Это просто отрубленные головы! Как на ярмарке. Деревянные головы, чтобы в них стрелять, — Камилла вспомнила, как на празднике в Шато-Тьерри они стреляли бумажными пульками в деревянные головы, которые падали при первом прикосновении этих пулек.

Поль выбежал из мастерской, хлопнув дверью. В те дни он часами ходил по городу один. Камилла однажды случайно натолкнулась на него. Он шел, опустив голову, и она последовала за ним, сперва ради забавы, потом увлеклась. Он просто шел, куда глаза глядели, и все. Так они пересекли Париж, до самой улицы Тольбиак, до моста Иври. Там Камилла оставила его. Елена тоже знала про эти прогулки. Однажды вечером юноша рассказал ей, как скитается подолгу одиноко, без всякой цели, по городу. Потом Камилла начала тревожиться. Как бы он с ума не сошел! Говорили, что дядюшка, который когда-то бросился в воды Марны… А вот сейчас он казался счастливым впервые за столько времени.

Работы Огюста… Как жаль, что его нет. Они остались бы в мастерской или пошли погулять. Работы господина Родена публика приметила. Каждый давал свои комментарии. Голоса еще звучали в памяти Камиллы:

— Это она?

— Ну конечно она!

Господин Роден не участвовал в выставке, но в субботу утром принимал посетителей, которые любопытствовали насчет «Врат Ада». Они останавливались перед его работами, «Fugit Amor», «Мысль» и «Поцелуй».

— Это она?

— Да.

— Выглядит очень молодо. Сколько ей лет?

— Около двадцати.

— И она — скульптор?

— Да, посмотрите, какой бюст она с него сделала.

— Натурщица-скульптор?

— Нет, только скульптор.

— Но она его вдохновляет… Он пригласил ее позировать.

— Этот «Поцелуй», до чего вульгарно!

Весь Париж теперь об этом толкует. «Вы уже видели „Поцелуй“»?

Но для чего он сделал «Мысль»? Камилла надкусывает вишню.

— Поль, почему это называется «Мысль»?

— Что-что?

— Почему — «Мысль»?

— Слушай, сперва прожуй вишню, а потом говори!

Камилла выстреливает косточкой в брата.

— Отвратительно! Ты не умеешь себя вести. Что ты такое там сказала?

— Почему — «Мысль»?

— А, этот твой бюст в виде монахини в чепце, работы великого человека! Почему — «Мысль»? Потому что ты станешь настоятельницей какого-нибудь монастыря, который ты, впрочем, непременно реформируешь!

Довольный своей шуткой, Поль смеется.

Камилла тоже довольна. Ей приятнее Поль-насмешник, чем Поль угрюмый и замкнутый.

— «О Добро мое! О моя Краса! Мерзкие трубные звуки, ничуть не сбившие меня с ног! Феерический мольберт! Да здравствует неслыханный труд и дивное тело, да здравствует первый раз! Что началось под смех детей, кончится детским смехом. И яд этот останется в наших жилах: даже когда трубы сфальшивят и мы вернемся к былой дисгармонии. О! Ныне мы столь достойны этой пытки! Будем же пылко лелеять данное нам сверхъестественное обещанье, то, что вложил в наши тела и души дух, сотворивший их, — эту мечту — и это безумие!»

— Что это? Откуда?

— Это — от моего товарища.

— У тебя есть друг?

— Сын, отец и брат.

Камилла никогда не видела брата таким. Даже после того, как он впервые послушал Вагнера — а ведь тогда он был вне себя от восторга.

— Вот, посмотри и прочти!

Камилла берет протянутый им номер «Ля Вог», листает.

— Нет, смотри дальше!

— Здесь?

— Вот-вот!

— «Озарения» Артюра Рембо. Это кто такой?

— Молодой поэт. Ему не больше тридцати двух лет. Я постарался собрать все сведения, какие нашел. Очень хотелось бы с ним познакомиться. Верлен его хорошо знал. Я мог бы как-нибудь, через друзей… Он еще молод. В один прекрасный день он все бросил и теперь бродяжничает. Говорят, Верлен стрелял в него. Он сейчас, должно быть, в Хараре.

— В Абиссинии? — Камилла подняла голову.

Камилле уже приходило на ум уехать куда-нибудь. Она вспоминает, как они с братом склонялись над картой, как эти красные, синие, зеленые контуры превращались в их юных головах в воображаемые путешествия. Они намеревались объехать весь мир. Тот самый Харар!

— Ты не думаешь, что тебе неплохо было бы отдохнуть? — Поль заметил, какой у нее усталый взгляд. Белки глаз желтоватые, блеск их кажется лихорадочным. Сестра его в последнее время выглядит не такой счастливой, как прежде. — Давай пойдем погуляем, погода отличная. Только сперва сними с ушей эти сережки или съешь их. Ты прекрасна, как Галаксора.

— А это еще кто?

— Я тебе по дороге объясню.

— Не хочется мне выходить. В воскресенье слишком много народу. Терпеть не могу эти прогуливающиеся семейки. И лезут повсюду, спасу от них нет. Расползаются, как чума. Можно подумать, что в Париж вторглись кочевники… И потом, так жарко! Лучше выйдем вечером… Маменьки не будет. Погуляем вечером, Поль, когда на улицах не будет толпы. А сейчас я просто задохнусь от всех этих тел, трущихся, толкающих друг друга.

— Не запивай вишни холодной водой, заболеешь!

— Нет, это ты заболеешь!

Камилла искоса поглядывает на брата. Она посмеивается над его советами и весьма искусно умеет доводить его до раздражения. Но у Поля нынче хорошее настроение. Его не удастся раздразнить. Ему нравится этот славный жаркий денек, ему хорошо. Похоже, что он избавился наконец от кошмара, так долго над ним тяготевшего. Если бы он мог познакомиться с Рембо! Какая между ними разница в возрасте — 12, 14 лет? Это чепуха. Ведь есть еще и Верлен. Он встречал его несколько раз на улице Гей-Люссака. Двое хромых: один низкорослый, с небольшой бородкой, с лорнетом, другой взъерошенный, и ногу выбрасывает при ходьбе вбок, а глаза его застилает пелена великих мечтаний. Он часто видел, как они направлялись в кафе «Франциск I» неподалеку от Люксембургского сада. Кажется, фамилия его спутника — Пастер…

— Ты знаешь, Кам… — Поль замялся на полуслове, смущенный. Камилла обернулась:

— Что, Поль?

Он собирался рассказать ей о Верлене, о его ковыляющей походке, о его облике большой подбитой птицы, но ведь она тоже такая — та же походка, и даже та же мечтательность в глазах, но она отбивает ритм всегда с запаздыванием на один такт; всегда с запаздыванием, с вызывающим презрением к гармонии. Поль пробормотал:

— Я знаю Верлена. Видал несколько раз неподалеку от Люксембургского сада.

— Ну так спроси у него. Он должен знать, куда делся твой Артюр Рембо.

— Он вечно пьян и выглядит сущим оборванцем, он пьет не просыхая.

Камилла оперлась локтями о стол рядом с Полем.

— И тем не менее, вряд ли он тебя съест, право!

— Ну до чего ты груба!

— Послушай, Поль, когда чего-то хочешь, приходится отрывать свой зад от стула. Сидя сиднем, ты своего Рембо не найдешь.

Камилла садится и начинается рисовать. Поль смотрит на нее. Уж она-то сумела бы заговорить, не испугалась бы. Впрочем, они с Рембо, как это ни странно, похожи: это выражение угрозы и детской невинности, смесь, таящаяся под таким ясным, высоким лбом, — он видел портрет этого самого Рембо. А Верлен… Сколько лет может быть сейчас Верлену? Он выглядит таким жалким, потрепанным, когда сидит перед своим стаканом абсента и крутит в пальцах ложку, словно не видя перед собою ничего, кроме голой белой стены. Ему сорок два, да, кто-то как-то говорил об этом. Камилла рисует самозабвенно, даже побледнела; она похудела и выглядит моложе, чем есть, особенно когда полностью поглощена поисками чего-то своего. Поль только что посмеивался над ней, но сейчас, в прозрачной воздушной среде, сидя в тени, сосредоточенная, обращенная к внутреннему своему миру, она поневоле напоминает тех юных монахинь, которые уходят в монастырь семнадцатилетними.

Камилла делает набросок руки. Вот уже несколько месяцев всякую свободную минуту она тратит на этюды рук. Она с самого раннего детства изучала руки людей, встретившихся ей. Рука матери, движение постукивающих по столу пальцев — адский танец, туда-сюда, туда-сюда, указательный, большой, указательный, большой — брать? не брать? Руки отца, тонкие, точеные, полупрозрачные, хрупковатые для мужчины, размером меньше среднего; руки Поля, сцепленные за спиной, спрятанные, с плотными ладонями, но с довольно длинными пальцами; но всегда они сложены — ладонь к ладони, иногда спрятаны между колен.

Собственные руки ТОГО! Она в них влюбилась. Роден тоже часто делает эскизы самых разнообразных рук, словно соблюдая ритуал. Просто некий, чуть ли не религиозный обряд. Ни с того ни с сего Роден все бросал и принимался долгими часами лепить руки, одни утонченные, другие грубые и толстые. Он говорил: «Есть руки молящие и руки проклинающие, руки, сыплющие соль и проливающие бальзам, руки, утоляющие боль, и руки любящих».

Камилла смотрит на карандаш, — она держит его, согнув большой палец и стиснув остальные. Солнце вдруг легло на бумагу светлым квадратом. Рука Бога, творящего Адама, с простертыми перстами.

«Камилла, рука — орудие творения, вот почему наше искусство превыше других. Мы создаем жизнь из инертного вещества. Как и тот, другой Творец… — говорил Роден, глядя, как она работает с глиной. — Ты знаешь, что человек не может жить без осязания. Это единственное из чувств, которое нечем заменить. Руки никогда не лгут. Всегда наблюдай за ними, и ты будешь знать сокровенные мысли всякого человека».

Солнце осветило ее работу. Белая бумага. Это становится невыносимо, память вселилась в руку, она чувствует прикосновение руки Родена. Да, нынче воскресенье, но его не найти. Стоит месяц май, но его нет в городе…

— Камилла!

Она не слышит брата — жар поднимается вверх по руке, охватывает все тело, она унеслась далеко. Друг рядом с нею, он держит ее за руку, солнце ласкает их, жжет, обволакивает. Опираясь другой рукою на подставку, она откидывается всем телом, чтобы прижаться к нему, а он подхватывает ее уже обеими руками. И руки их сплетаются. Она — в плену, в плену у скульптора и у человека!

— Послушай, Камилла, — его голос отдается в ушах, низкий, хрипловатый, словно ему больно говорить. Она видит его руки, мускулистые, волевые, могучие. — «Марией ее звали, Марией».

Камилле не хочется выслушивать признания человека, пленившего ее, но спиною она чувствует, как учащенно, болезненно бьется его сердце. Ей кажется, что он уронит ее, разомкнет руки — и она упадет, хоть и держится за подставку.

— Мария, — голос звучит, как отдаленный призыв. Камилла ждет, что она сейчас явится, эта… Мария. — Огромные глаза, голубые, серьезные, четко очерченный улыбчивый рот, волевой подбородок. Это она сумела убедить наших родителей, что мне нужно рисовать. Я не был прилежен к учению, но копировал все рисунки, какие находил, даже с газетных кульков, в которых матушка приносила сливы… Мария стала моим адвокатом. И она была такая красивая… — Камилла застыла в неподвижности, как неживая. — Она была двумя годами старше меня, высокая, с длинными волосами, а глаза такие большие, ясные…

Роден умолк. Камилла опустила голову. Помнит ли он еще, что она здесь, в его руках? Руки его напряжены, коротко обрезанные ногти впиваются в ее кожу.

— В 1862-м мой приятель Барнувен… Его звали Барнувен. Он бросил ее, а она его любила. Он уехал, забыл о ней. Она ушла в монастырь, а потом нам ее привезли. Она умирала несколько дней. С улыбкой… без единого слова. Нельзя оставлять человека одного! Она умерла, умерла… Ей было неполных двадцать лет. Сестра моя Мария. Мария…

Он опускает голову на плечо Камиллы. Она чувствует вес его тела, как будто несет подраненного зверя, получившего удар в сердце. Казалось, он говорил: «Делайте со мной что хотите». Камилла осторожно пошевелилась. Он поднял голову, глядя прямо перед собою, как безумный.

— Она не хотела снимать монашеский чепец, так и лежала на постели в нем. Я никогда не забуду ее лица. Она была, как ты сейчас, прозрачная, совсем юная, чудесная. Витала в мечтах, словно ласточка, вырвавшаяся на волю. Но я видел голубые жилки на ее шее, и подбородок, лежавший поверх белой простыни — как будто эта оболочка мало-помалу душила ее. Как железный ошейник. А сейчас я посмотрел на тебя — и этот жесткий белый воротничок, и то, как ты склонилась над работой, и на лбу у тебя появились морщинки, и такая просветленность, такое стремление победить материю, — и вновь увидел ее, ее…

Камилла вцепилась в подставку; жара ли тому причиной, слова скульптора или история его сестры, но ее шатает, она погружается в забытье. А Роден отошел и что-то ищет в ящике стола.

— Вот, посмотри! Как мы были похожи… — Он протянул ей медальон с портретом: молодой человек и девушка, очень похожие друг на друга.

— После этого я тоже ушел в монастырь. Год носил белую рясу послушника, но потом вернулся. В то время я и познакомился с Розой. Наверно, тебе уже люди порассказали про это. Я собираюсь… Камилла, что с тобой?

Камилла опускается на пол, лицо ее мертвенно-бледно.

— Камилла! Ками-и-лла!

Она бежит к вершине Шинши, она хочет первой добежать до Великана… Камилла открывает глаза: над нею — испуганный Поль.

— Камилла, что случилось?

Она никак не может сообразить, где находится. Она лежит на полу, у стола. Поль поддерживает ее, помогает подняться.

— Ты уронила карандаш. Ты стала совсем белая. Блузка белая, юбка белая, ты была просто как покойница. Я тебя звал, но ты… ты куда-то исчезла, совсем исчезла!

Камилле уже чуть-чуть лучше, Поль помог ей сесть, она дышит спокойнее. Поль такой участливый, будто и не он обычно строит из себя этакого буку. Иногда прорывается в нем тонкость души, отзывчивость…

— Я просто объелась вишнями, Поль! А все твоя песенка… «Если хочешь вишню съесть…», — напевает она дрожащим голосом.

— Знаешь, Камилла, тебе надо бы отдохнуть. Ты сейчас была так поглощена работой! Отсутствовала… Я смотрел на тебя, ты так расширила глаза, будто хотела вобрать в себя пустоту. Ты похожа на монашку, принимающую постриг. Помнишь ту жуткую церемонию в Вильневе? Мадемуазель Бернье вся в белом, с цветами, приносящая свой обет. Брр-р! Я до сих пор содрогаюсь. Священник приблизился к ней. Сняли покрывало, подошла монахиня с ножницами и стала срезать волосы, прядь за прядью. Я стоял сбоку и видел ее лицо, строгое, смертельно-бледное, как только что у тебя. Душа, вырываемая с корнями, — нечто нематериальное, неосязаемое… Мысль! Да, именно так тебя изобразил Роден. Впервые мне понравилась его скульптура. Он удачно показал тебя… Помнишь, после того как ей надели белый чепец, она обернулась, и не осталось ничего, кроме этого лица, просвечивающего сквозь складки покрывала? Не делай такого никогда, Кам!

— «Мысль»… — Камилла чувствует себя обескровленной. Она тоже больше всего любит именно эту вещь Родена.

— Но ты точно не заболела? — беспокоится Поль.

— Ничуть. Это все жара и вишни. И еще я переволновалась из-за Салона.

Она охотно добавила бы: «И Роден уехал. Все потому, что его нет». Про Розу так ничего и не выяснилось. Он об этом больше не заговаривал. Они оба были слишком заняты.

— Я пойду прилягу. Если хочешь, иди погуляй.

— Нет, я не хочу оставлять тебя одну. Лучше вечерком, если тебе станет лучше, прогуляемся вместе.

Белая кровать, маленькая комната. Камилла улеглась. Вокруг никого. Не слышно ничьих голосов. Поль, наверно, читает своего Рембо. А она — брошенная. Ей почти двадцать два. Ей нужна хоть капелька нежности, хоть кто-то рядом. Роден… Ее прекрасная голова склонилась на грудь, руки прижаты к телу. Все вокруг слишком жесткое. Она слишком одинока. Художники, мужчины, женщины, супруги, ее брат, мать — все чем-то заняты, где-то числятся, «устроены». Со скульптурой у нее ничего не выйдет. Она — ученица Родена, о да, но вторым Микеланджело ей не стать. В глазах людей она молодая ученица Родена.

— Господин Роден, вы хоть думаете обо мне?

Глаза ее закрылись.