Камилла Клодель, женщина

Зигмунд и Зиглинда

— Камилла, посмотри! Господин Роден принес тебе подарок!

Камилла уставилась на громоздкий предмет, обернутый тряпками, который едва уместился посреди мастерской, на низкой подставке. В упакованном виде этот бюст похож на узел с вещами.

Камилле двадцать лет. Почти двадцать. Она родилась в декабре и потому всегда кажется сама себе старше, чем есть. Когда наступает 1 января, она считает, что ее возраст изменился, забыв, что месяцем раньше уже прибавила (или потеряла?) год. Сегодня — хороший осенний день. Камилла, чуть-чуть запыхавшаяся, в светлом платье с кружевным воротничком, стоит, выпрямившись, залитая солнцем. Виргиния удивляется: она еще подросла и налилась какой-то новой силой. Это уже не та девчонка, что была в прошлом году; и хотя Камилла по-прежнему звонко хохочет, порой исходит от нее что-то неизъяснимо серьезное, таинственное. И физически она изменилась: кое-где округлилась, хоть и кажется по-прежнему тоненькой в своих простых платьях, но лицо стало гладкое, так и сияет…

— Ну, разверни же поскорее!

Камилла подошла ближе к белому, залитому светом узлу.

— Что-то вроде горшка с цветами от поклонника.

— Ах! Это твой Роден!

— Это НЕ мой Роден! — рассерженная Камилла резко обернулась.

— Да ладно, не злись. Мы все его обожаем и…

— И ревнуем, вот и все.

— Знаешь, на одной вечеринке… Ага, еще одна вечеринка, которую ты пропустила… Интересно, как ты проводишь свои вечера?

— Читаю.

— What an idea!^[8]

— Я читаю. Ищу вдохновения, ищу сюжеты. А еще мы в прошлое воскресенье ходили с Полем в концертный зал слушать «Валькирию». Я там иногда бываю с Полем…

Камилла умолкла и занялась распаковкой. Она догадывалась, что прислал Роден. Быстро и серьезно, словно совершая ритуал, она разворачивала ткань. Постепенно проявлялась твердость обожженной глины — да нет, что за глупость! Это бронза… Не может быть! И все-таки вот она, бронза… Но когда же, как он успел? Да еще в бронзе!

Девушки примолкли. Их глубоко поразила эта вещь, сверкающая посредине мастерской. Камилла вся здесь, словно вылепленная из зеленоватых водорослей или выходящая из воды, волосы приглажены, как у мальчика, тело крепкое — античный воин, юный римлянин. Полумужчина, полуженщина, существо, отрешенное от мира, нечто вроде недотроги Ипполита. Кажется, будто она, принадлежащая к некому древнему племени, уходит в свою, только ей подвластную, крепость, обремененная тайной.

Подруги вглядывались в нее. Как ухитрился скульптор уловить выражение, так свойственное ей? Она и сейчас такая: отсутствующая, погруженная в себя; залитая солнечным светом, процеженным сквозь кроны деревьев снаружи, она кажется копией бюста, стоящего напротив. Волосы, как всегда, плохо причесаны, влажная от пота челка прилипла ко лбу — вот что придает ей тот мужской вид, который Роден так рельефно выявил. И саму Камиллу это потрясло. Несколько месяцев он вел у них занятия, заменяя господина Дюбуа. Много раз Камилла замечала, как он смотрит на ее работу, но никогда не просил ее позировать. Ну разве что один раз. Внезапно вся сцена оживает в ее памяти.

Остальные девушки ушли тогда рано. Было жарко — стоял июль. Вечером Париж готовился к праздничному гулянью. Он задержался в мастерской, чтобы кое-что еще объяснить ей насчет бюста ее брата. Ей не удавалось уловить упрямого, немного вызывающего выражения на лице шестнадцатилетнего Поля. Она внимательно слушала. Вдруг наступило молчание. «Начинать нужно непременно с профиля», вспомнилось Камилле. Он взял ее под локоть и усадил. Торопливо набросал ее профиль несколькими линиями. У нее по спине тек пот. В комнате было душно. Она, девятнадцатилетняя, неподвижно застыла на табуретке. Тишина, шорох карандаша. Он окидывал ее взглядом, и вдруг их глаза встретились. Он немножко прищурился, словно от яркого света в лицо, и выронил карандаш. Она взглянула на него удивленно, готовая посмеяться его неловкости, поиздеваться, как над братом. Но не смогла издать ни звука. Боль будто пригвоздила ее к месту — боль, но без неприятных ощущений, удар куда-то вниз живота, глубоко, как будто в тело врезался край табурета, но мягко. Чувство это, странным образом связующее их, доходило до исступления. Ее тянуло сказать: «Господин Роден, будьте добры, положите вашу руку вот сюда, на мой живот, пониже». Вот чего ей хотелось. Пусть эта рука, которая только что касалась головы ее младшего брата, бюста, над которым она трудилась, возляжет теперь на нее, пусть позволит себя ощутить. Он будто лепит что-то внутри нее. Молчание становилось бесконечным. Она силилась заговорить, а его губы шевелились, обозначая слова, которых она не слышала, ибо он ничего не произносил, ни единого слова. Шорох упавшего карандаша разбил тишину — да нет же, она прежде видела, как он выпал из руки, а шум стал слышен только сейчас. Сколько же времени он падал?

— Камилла, твой зонтик упал на пол и сломался!

Камилла встряхнулась, шесть пар глаз уставились на нее с несколько ироничным выражением.

— Да я все равно его никогда не раскрываю… Ну ладно. Что это с вами со всеми? Можно подумать, вы бюстов не видели. Уставились прямо как жабы! К тому же это вовсе не я.

— Камилла, ты преувеличиваешь!

— Ничего подобного. Я отвратительна. Посмотри, Нэнси, это толстощекий мальчишка. Вот что он сделал из меня — толстого мальчишку. Но довольно о господине Родене! Вольно же ему докучать нам своими творениями!

— Ну, Камилла, сколько можно ворчать! Ты невыносима!

— Ну и заткнитесь!

— И ты заткнись, не квохчи как курица!

— Это я — квохчу как курица?

Камилла бросилась на Виргинию. Девушки сцепились.

— Да стойте же, стойте, сумасшедшие! Вы обе сумасшедшие!

Девушки закричали наперебой. Камилла разорвала спереди платье на Виргинии — как будто тигрица ударила лапой. Белая нижняя юбка Виргинии задралась, обнажив бедра. Порванное платье обвисло по бокам. Камилла, придавленная весом тела подруги, услышала страшный грохот; она недоуменно взглянула на Виргинию. Рот у нее кровоточил от удара англичанки: та носила на пальце кольцо.

— А где виноград?

— Какой виноград?

— Мы там положили виноград, чтобы потом прохладиться!

— Вот это да!

— О, простите! — Голос мужской, кто-то смущенно покашливает. Девушки так и прыснули в стороны: пришел господин Роден.

— Извините, если помешал. Я только хотел узнать, нет ли у мадемуазель Камиллы каких-либо замечаний. Сегодня мне предстояло поучиться, но, уж не обессудьте, я не испытываю никакого желания обучаться борьбе. Я питаю отвращения к насилию и уж лучше немедленно закину ноги себе на шею, чем стану меряться силами с кем-нибудь из вас!

Все рассмеялись. Камилла попыталась встать с пола. Подруги помогли ей.

— Потерпите немного, господин Роден. Мы вмиг наведем порядок.

Роден в восторге. Мастерская все больше и больше нравится Огюсту. Молодость девушек, брызжущее из них веселье помогают ему отвлечься от своих забот. Лучик солнечного света в его жизни. Вот оно то, чего ему так не хватает, — немножко нежности. Эх, была бы у него дочь! Он подумал о своем сыне Огюсте: ему уже за двадцать, и он опять куда-то исчез. Была бы у него такая Камилла…

— Ну вот и все, господин Роден!

Обе драчуньи закутались в шали. Юные особы, обернутые кашемиром, — одна темненькая и своенравная, другая белокурая, пониже ростом, чуть полноватая. Господин Роден любит женщин. Ему нравится рассматривать их, следить, как они ходят, как склоняются друг к другу. Роза была такая же, как они, когда он встретил ее. Это было почти тридцать лет тому назад. Но почему она так быстро состарилась? И эти ее всегдашние приступы ревности. К счастью, он нашел себе эту мирную пристань — эту мастерскую для девушек…

— A cup of tea?

Господин Роден опаздывает. Ему вообще не следовало приходить, но он хотел узнать, понравился ли Камилле подарок. Она взглянула на него только сейчас, когда он взялся за шляпу, собираясь прощаться, улыбаясь уголками губ, стыдливо придерживая складки соскальзывающей шали. Она смотрит на него и улыбается — ему.

— Побудьте с нами еще, господин Роден! — Камилла мягко взяла его за руку. — Ваш подарок такой красивый… я хотела вам сказать…

Теперь волнуется она; рослая и робкая девушка склоняет голову и на мгновение припадает к плечу своего учителя.

— Комментариев не будет, господин Роден!

Она громко, звонко смеется, как будто извиняясь за свою неловкость. Потом добавляет, совсем по-детски:

— Можно я его оставлю себе?

— Это — вы. Это ваше и для вас, — скульптор указал рукою на бюст, словно определяя его место, и добавил еще какие-то слова совсем неразборчиво.

— До завтра, барышни!

Он ушел. Внизу его кто-то ждет. Камилла сидит задумчивая.

— Ну вот! Камилла, что с тобой происходит? — Это пришел братец Поль. — Сама же просила, чтобы я зашел за тобой. Я только что столкнулся с господином Роденом. Он отвратителен. Ему бы очень подошла роль толстяка Фальстафа.

— Ох, помолчи, петушок без гребешка! Подожди, пока высохнет мое платье.

Поль чувствует себя неуютно в обществе этих девушек. Его так и тянет то ли позадираться к ним, то ли пошлепать пониже спины. Он находит их шумными и претенциозными. Но вдруг он останавливается, завороженный:

— Да это же я!

— Где ты?

— Да вот же!

— Ничего подобного, дурачок, это я, господин Роден изобразил меня. Сам подумай, откуда у меня взялись бы деньги, чтобы отливать тебя из бронзы?

— А ведь он прав, твой брат! Отыщи-ка бюст, который ты лепила с него до каникул!

Пожав плечами, Камилла извлекла из угла бюст, изображающий Поля. Да, действительно. Она и не подозревала, что они с братом так похожи. Девушки сравнили бюсты, поставленные рядом. Поразительно!

— Близнецы! Вы прямо как близнецы!

Камилла ошеломлена. Но ее встревожило не столько сходство между нею и братом, сколько подобие самих бюстов. Роден работает в той же манере, что и она. Это она с ним — близнецы. Еще в прошлом году… как его звали? ах да, Леон Лермит. После выставки в Салоне он написал Родену — Камилла точно запомнила фразу из письма, которое Роден передал ей: «С бесконечным удовольствием смотрел я на фигуру ребенка, сделанную мадемуазель Клодель. Ничто не может ярче свидетельствовать о вашем наставничестве».

Камилла разглядывает бюсты. Возможно, тут и впрямь не различишь, где Поль, где Камилла, но не различишь также и того, где работа господина Родена, а где — мадемуазель Клодель!

— Камилла, поторопись. Мы опоздаем.

— Погоди. Иди-ка сюда!

Камилла затащила брата в комнатку, где досушивается платье. Полю стало легче. Он не любит чувствовать на себе взгляды этих девиц.

— Ты что-то загрустил?

— Ничуть.

— Это из-за Коллардо?

— Ох, только не вздумай снова толковать мне про Коллардо!

— Но на этот раз ты на бакалавра сдал?

— Сдал… — пробормотал Поль сквозь зубы. — Только без всяких премий, даже без поощрения. Отец в отчаянии. Он уже предвкушал, как я поступлю в институт в шестнадцать лет. Он мне все уши прожужжал с этим Коллардо, который захватил все первые места. Он говорит, что учеба на улице Ульмской не по зубам мне!

— Подожди, Поль, я оденусь и мы поговорим по дороге. Ты прямо весь позеленел!

Камилла сбросила шаль и взялась за платье. Поль смотрит на нее: солнце освещает ее прекрасные плечи, белую нижнюю юбку; корсет, поверх него корсаж… Поль смотрит с восхищением, но также и с долей смущения. Она просунула голову в вырез платья.

— Пожалуйста, помоги мне!

Полю задача дается с трудом, он запутался в пуговицах.

— А теперь ты похож на селезня, наевшегося смородины! Ладно, пошли!

Камилла тщательно прикрыла оба бюста, сердито пнула ногой зонтик, пришедший в полную негодность.

— До свиданья! Good night, Виргиния!

Девушки обнялись. Поль терпеть не может подобных нежностей. Он выходит на улицу первым. Сестра догоняет, и они уходят быстрым шагом.

— Ты всегда так любезен, миленький Поль! Прямо как пушечное ядро: то летишь сломя голову, то утыкаешься в землю и ни с места, как вкопанный!

— Не заводись!

— Что там у тебя не заладилось?

— Мне там душно. Хочу уйти.

— Но ты был доволен своим преподавателем Бюрдо!

— Да, он замечательный. Человек замечательный, но все эти его теории… Там нечего делать. Темно. Мама тоскует. Луиза весь день дуется. Ты бываешь дома все реже. А знаешь, как меня прозвали в лицее? «Глухонемой». Немой! И над моим выговором они смеются. Одна радость — «Вокруг света». Только тогда мне и хорошо, когда читаю «Вокруг света», про Китай.

Камилла останавливается и смотрит на младшего брата. Они действительно очень похожи, но как сказать ему об этом? Как дать ему понять, что она тоже уйдет из этой мастерской? Что она тоже хочет уехать в Китай или еще дальше?

Они дошли до Люксембургского сада. Он великолепен — заросший кустарником, весь золотой. В памяти Камиллы всплыла мелодия арии — смутно, один только пронзительный ритм; Поль подхватил:

Камилла, сорвав тонкую веточку, подтрунивает над братом:

— Зигмундом я назову тебя…

Поль, рассмеявшись, вырывает веточку из рук Камиллы, и они пускаются бежать наперегонки. Бедный Вагнер! «Мечи наголо! За мной. Нотунг! Нотунг!» Меч есть у брата, есть и у сестры.

Камилла остановилась. Поль посмотрел на нее и узнал девчонку из леса Шинши времен их побегов из дому.

— Ты видел оба бюста, твой и тот, что Роден сделал с меня? Заметил, как похоже? Говорят, будто я работаю, как он.

— Что же тут такого? Он просто скопировал твою работу. Да и похоже это вовсе не на тебя, а… ага, придумал, на что похоже! На старого Гундинга! Помнишь, тот толстяк, который держит Зиглинду под замком и сражается с Зигмундом. Так или иначе, Родена я ненавижу!

Камилла выпрямилась, покраснев от сдерживаемого гнева, вырвала ветку у Поля и ткнула его в грудь.

— Он лучше тебя, ты, хлюпик! И вообще я уже все решила. Я перехожу к нему в мастерскую на следующей неделе. Мы с тобой больше не увидимся. Не будет у меня времени на твои концерты. Найди кого-нибудь другого! Дубина ты бесчувственная! Козел вонючий!

Девушка стремглав понеслась прочь. Поль был потрясен до глубины души. Теперь он и ее будет ненавидеть. Она же вульгарна, вульгарна…

А Камилле ужасно грустно. Почему она так жестока? Ведь он ей вроде близнеца. Сколько общего было у них в жизни! «Поль, мой малыш!» У них будет время, у них есть время, они когда-нибудь поедут в Китай, а в воскресенье пойдут на концерт, как всегда. Но нынче вечером — дудки! И наплевать ей на вечеринку у госпожи Адан. Там должны быть Малларме, Дебюсси — молодой музыкант, — может быть, даже Роден, господин Роден! Ладно, она ему завтра скажет, что принимает его предложение. Наконец-то она окажется в настоящей мужской мастерской.