Камилла Клодель, женщина

Итальянский бульвар, 113

Камилла идет куда глаза глядят. Она открывает для себя Париж, заново открывает Город. Чувствует, что вырвалась на свободу, широко открытыми глазами она упорно вглядывается в зрелище уличной повседневности. Она наконец дышит. Месяц июнь полнится обещаниями, свежими побегами, детским смехом.

Камилла шагает быстро, время от времени резко останавливаясь, чтобы сделать набросок: вон той женщины, идущей навстречу, двух молодых парней, того нерешительного мужчины. Она — женщина. Она родилась в городишке на три сотни домов, она владеет ремеслом скульптора, она ходит по улицам. Именно улица служит ей источником вдохновения. Прохожий, семья на скамейке, работники, занятые делом, — она уже предвидит будущие труды.

С головою, полной образов и видений, она возвращается на Итальянский бульвар, дом 113. Уже несколько месяцев, как там у нее своя мастерская. Она возвращается в мастерскую и приступает к работе. Ей нужно наверстать упущенное время. Она лепит, ищет, делает эскизы.

Она потеряла еще год, но уж на следующий твердо решила показать новые вещи. Она больше не работает на Родена, время у нее есть. Это прежде она тратила слишком много времени на ожидание…

Роден не поверил ей, решил, что она просто обмолвилась в сердцах. Но вскоре удостоверился, что она не шутила: приехал в Кло-Пайен и никого не нашел. С глубокой болью в душе он отказался от найма старинной усадьбы. На заржавленную калитку снова повесили табличку… Камилла проходила мимо нее — она работала в двух шагах оттуда.

— Ого, мамзель Клодель, вы же и нагулялись! Поглядите-ка на свои ботинки! Вы этак скоро себе ноги отобьете!

Камилла смеется. Консьержка — ее единственная собеседница. Она сама никого не принимает, ей хочется завершить работу поскорее. Но, к счастью, здесь имеется Пипелетта: эта болтает без умолку!

С другой стороны, Камилла не сомневается, что она сама стала мишенью для сплетников. Но она слишком нуждается хоть в каком-нибудь общении, чтобы бояться надоедливости рассуждений консьержки. К тому же досужие сплетни развлекают ее. Зато брат Поль, который изредка приходит в гости, не выносит нападок Церберши. Так он прозвал консьержку — Церберша.

— Ты представляешь, твоя Церберша плеснула в меня водой из ведра, когда я вошел!

— Она мыла пол!

— Если б я не успел отскочить в сторону, она бы меня окатила!

Пипелетта громыхает: «Ну что это за несчастье такое, молодой парень, а вечно важничает, нос задирает, уж я бы так его поучила уму-разуму!» И Камилла смеется; смех у нее стал более хриплым, чем раньше.

Тишина, одиночество. Камилла борется. Она восторжествует на ближайшей выставке в Салоне. Уже в этом году она переделала бюст своего учителя и отдала отлить его в бронзе. Она узнала, как отреагировал Роден: он ничего не понял. Она оставила его — и воздает ему почести? Это его потрясло. «Чтобы изваять Родена, Камилла разделалась с Роденом». Вот что говорят втихомолку люди, но Камилла парирует: «Именно так! Чтобы выразить сущность человека, нужно хорошо его узнать!»

Она открыто пренебрегла общим мнением, все были уверены, что связь между ними порвана. Она жила одна, не работала больше в его мастерских, и вдруг снова появилась рядом с мэтром, еще прекраснее, чем была. Она созрела. В выражении ее глаз еще прибавилось угрюмости, но всякий мог убедиться, что она обрела некую уверенность в себе, внутренний мир. От Камиллы веяло решимостью, а Роден казался рядом с нею молчаливым, немного поникшим, стушевавшимся. Рядом с бюстом лежали ее карточки, и всякий мог прочесть:

После Салона ее приняли в национальное Общество изящных искусств. Критики отзывались о ней — самой по себе! — благосклонно. Хвалили применение «красноватых или зеленоватых тонов ее бронзы, которые усиливают воздействие образа великого скульптора». Цитировали Леонардо да Винчи. Рауль Серта в «Газете изящных искусств» исходил энтузиазмом. Роден в этот раз не выставлялся, но благодаря Камилле о нем говорили повсюду.

Она стала членом Общества, но «мы же с вами понимаем, почему… кто стоит у нее за спиною». Такого рода рассуждения доводили Родена до бешенства: «Все как будто считают, что мадемуазель Клодель пользуется моей протекцией. Но она сама — несравненный мастер!» А другие противопоставляли их, словно надеялись, что они набросятся друг на друга.

— Тут, значит, господин Роден приходил. Сказал, скоро вернется, — откуда-то вынырнула Пипелетта. Камилла, начавшая было снимать чулки, приостановилась. Обычно, вернувшись домой, она ходила в сабо на босу ногу, чтобы чулки не износились.

Значит, Роден приходил. Порой он, казалось, колебался, нужно ли это делать, будто что-то его тревожило. И все-таки он помогал Камилле. Она предпочла бы справляться только своими силами, но у нее не было никаких сбережений, а заказы не поступали. Сестра Луиза вышла замуж, родители пока ничего не могли уделить старшей дочери. «Пусть сама выкручивается!» Продать ей было нечего. «Шакунталу» следовало бы отлить в бронзе, но это стоило слишком дорого. А между тем ей следовало иметь несколько экземпляров, копий на продажу. Когда она готовила к Салону бюст Огюста Родена, тот предложил помощь. Она сказала, что возьмет в долг. Он уверял, что это неважно, но она упорно настаивала на этом условии. Он пожимал плечами. Когда подошел срок второго платежа за мастерскую, она сидела без гроша. Несмотря на строжайшую экономию, она не справлялась.

У Родена заказы были. Бальзак должен был принести немалый доход. Его друг Эмиль Золя сражался за то, чтобы этот заказ достался ему. Памятник художнику Клоду Желле, прозванному Лорреном, скоро должны были открыть в Нанси. А сам Роден получил звание кавалера Почетного легиона.

— Какой у нас нынче день?

— Девятое июня. Ну что за несчастье!

Бог весть почему консьержке эта дата казалась несчастливой! Камилла улыбнулась. Открытие памятника Лоррену состоялось позавчера. Камилла еще не получала никаких известий. Наверно, он приходил, чтобы рассказать об этом.

— Ох, барышня, господин Роден был просто жутко злой. Никак не мог успокоиться.

— Из-за меня?

— Нет, из-за газет. Там, в Нанси чего-то стряслось. С памятником…

Камилла встревожилась. Значит, что-то не в порядке. Этого можно было ожидать. Камилла помнила, как трудно давался ему эскиз коней. Полный провал! Ничего не получалось. Ему лучше было бы отказаться от заказа. Она плохо представляла себе, как мог автор «Ада» создать памятник тому, кого называли «живописцем света». Но Роден так держался за эту идею! Она вспомнила, как он стоял посреди мастерской на улице Плант, в выходном костюме, в черном сюртуке, лакированных штиблетах, в цилиндре. А она смеялась, глядя на него во всей этой амуниции, расфранченного, фу-ты, ну-ты… Кстати о Фуфу, как жаль, что нет писем от Жанны, уже третью неделю… Ничего, летом она съездит в Азэ-ле-Ридо повидаться с нею. Она хохотала до упаду, он злился. «Я только что из министерства. Мне поручили памятник в Нанси!»

Нет, никогда она не сумеет вот так расфуфыриться ради заказа. Как он мог! Куда подевалась его блуза, его простота, руки мастерового, труд ремесленника в этом ворохе светского педантства? А если бы она вздумала нанести визит министру, пришлось бы надевать шляпку с вуалью. Смех, да и только! И он тоже рисковал сделаться смешным.

— Эге, гляньте, вон ваш мужичок!

Консьержка своего случая не упускала. Ей хотелось знать, в каких отношениях состоит эта пара. Она подслушивала под дверью, подглядывала — все напрасно. Ну, это невозможно! Он снова расфрантился, как тогда. Камилла увидела его во дворе, который сама прозвала Двором Чудес. Приподнимая край брюк, Роден обходил кучи мусора. Она тоже хороша, стоит со снятыми чулками в руке… Бац! его шляпа падает в лужу, большую, как пруд. Камилла фыркнула, дети во дворе радостно загалдели — ее маленькие приятели, три поганца, как она, любя, называла их, испускают воинственные вопли. Родену следовало бы переодеться, прежде чем являться сюда!

Мадам Суй-нос-куда-не-просят подскакивает к нему. Такой важный, хорошо одетый господин. С этой минуты господин Роден поднимается в ее мнении: она презирает нищих художников, от которых чаевых не дождешься. Камилла видит, как она подбирает его шляпу, разгоняет сорванцов… и пристает к нему с расспросами. У него усталый, подавленный вид, события, видимо, доконали его. Камилле хочется побежать навстречу. Он, как сирота, кажется удрученным, потерянным посреди двора.

Она распахнула дверь, окликнула его, помчалась навстречу, как была, с чулками в руке. Он увидел ее, освещенную солнцем; она бежала неровно, едва заметно прихрамывая, и он вновь ощутил ее тайное очарование, и прижал ее к груди, тихо бормоча:

— Я устал. Как я устал…

— Так пойдемте же… отдохните, у меня прохладно.

Он упал в старое плетеное кресло-качалку, ее любимое кресло, единственную вещь, которую она перевезла из дому в Кло-Пайен. Потом уж они приобрели другое кресло для него, для «вечеров Кло-Пайен».

Стакан ледяного лимонада. Откуда это здесь? Она живет так скромно, так скудно, но все необходимое у нее есть: покой, тишина, утоление жажды, мир.

Прохладная рука ложится на его лоб. Как хорошо знает он эту тонкую руку!

И он заговорил, он выложил все: бесконечная поездка в Нанси, сады Пепиньер, президент Республики Сади Карно, которому предстояло снять покрывало со статуи, толпа, Леон Буржуа, министр народного образования и изящных искусств… И трам-пам-пам, военный оркестр, речи, покрывало падает, и вдруг — шум, вопли возмущения, толпа орет, протестует, зубоскалит, в него тычут пальцами. Он скрылся в помещении, но до сих пор слышит все это…

— «Вообразите себе двух лошадок ростом со спаниеля, затерявшихся в завихрениях замазки, плохо воспроизведенных ваятелем, видимо, второпях»…

— Послушайте, господин Роден, это все чепуха. Вас всегда критиковали. Вспомните про «Врата Ада», «Виктора Гюго», даже с «Идущим человеком», вашей первой работой, было то же самое. Старая история. Пусть воют, если им так хочется!

Она находит нужные слова, чтобы влить в него новые силы. Уже не об искусстве идет речь, а о реальной жизни, и она терпеливо вселяет в него желание, веру.

— Ты же сам говорил мне: терпение, терпение! Время работает на тебя. Знаешь, что говорил великий Кацусика Хокусай, старик, влюбленный в рисунок? Я часто повторяю себе эти слова… «Все, что сделано мною в возрасте до шестидесяти лет, не заслуживает даже упоминания. Только в шестьдесят три года я более-менее постиг суть реальной природы. Деревья, травы, животные, рыбы, насекомые… Следовательно, к восьмидесяти годам я сумею продвинуться еще дальше…»

Цитируя, она закрыла глаза. Роден заметил, как она преобразилась, стала похожа на старого японского монаха, сидящего на корточках. Ее речь вызывает у него прилив восторга и уважения.

— «В девяносто лет я проникну в тайну вещей, в сто научусь делать чудеса, а когда мне исполнится сто десять, любая точка и линия будет оживать под моею рукой». — Она добавила негромко: «Кацусика Хокусай, рожденный от неизвестных родителей в двадцать третий день девятого месяца тысяча семьсот шестидесятого года в Эдо».

Летний полдень, тишина. Она молчит, опустившись на колени, снаружи залитый солнцем двор, а они отдыхают в тени. Мужчина и женщина сидят рядом, и тени их, очерченные на стене, воскрешают всю гармонию мира.

— Ай! — вскрикнув, Камилла со смехом падает на пол. — Судорога! Я хотела поиграть в восточную старину, и меня пробрали мурашки!

Она разминает ноги, он помогает ей растереть мышцы, подняться. Она опирается на пакет, принесенный им.

— Так, а это что еще за штука такая, перевязанная бечевкой, как колбаса?

— Это я, — робко объясняет он. — Я не умею делать подарки… Я хотел это… тебе. Купил в Нанси.

Она оживляется. Ей никто не дарит подарков, ни отец, ни мать…

— Ты, наверно, извел весь запас бечевки в Нанси! — восклицает она, расправляясь с узлами. И наконец замирает: у нее в руках зонтик, великолепный кружевной зонтик, красный, пылающий!

Щеки ее раскраснелись. Она стоит, в старой рабочей блузе, одна нога в сабо, другая босая, и созерцает зонтик.

— Для меня это слишком роскошно!

Никогда еще не бывало у нее такого красивого зонтика. Просто невообразимо! Она, существо, которое создает статуи, которое говорит день-деньской только о необходимых материалах, которое само изготовляет для себя инструменты, — она — женщина, и ей можно подарить что-то необязательное, бесполезное. Вот в чем она нуждалась: в мелкой ненужной вещице, в подарке, в бесплатной услуге. Медленно и осторожно раскрыла она зонтик, опасаясь услышать треск, указывающий на то, что он неисправен, скажем, сломана спица, — так, словно от этого зависела ее жизнь. И вот он раскрылся полностью, огромный солнечный диск над ее головой, большой громовой цветок. Она прохаживается по комнате туда-сюда: женщина, несущая зонтик. Ей, по воле случая не родившейся мальчиком, мужчина поднес этот дар любви. Ей, загорелой до черноты от долгого хождения по улицам — ее даже дразнят «мавританкой»…

— Камилла, Камилла, послушай!

Он объясняется. Ей действительно нужно работать самостоятельно — пусть так, пусть у нее останется своя мастерская, он готов помогать, но существовать без нее он не может. Все последнее время он прожил в аду, не в состоянии был работать. Она в нем больше не нуждается, он это осознал. Вскоре у нее будут заказы. Парижские газеты поговаривают о правительственном заказе, она получила «бронзовую медаль». А он еще ругал газету «Эсинский курьер», которая ею пренебрегла. Он написал главному редактору, а еще Лермит говорил, что собирается заказать ей свой бюст. Ей доверяют создать изображение знаменитого художника. О Родене он и думать не стал. Нет, она не нуждается в нем, чтобы работать, а вот для него она — женщина, без которой он не может обойтись, его спутница, его жизнь, его жена.

Камилла уловила последнее слово: он хочет на ней жениться! Тогда они смогут жить вместе, любить друг друга, не таясь от людей, от родителей, от брата — и притом он признает ее скульптором, мастером, равным себе.

— Ты этого действительно хочешь? Ты этого хочешь?

Он намерен снять квартиру на проспекте Бурдоннэ, уже нашел что-то очень симпатичное. Нужно только уладить кое-какие дела…

О да, она этого действительно хочет. Она сохранит независимость в мастерской, но жизнь станет для нее праздником. Конец долгим унылым вечерам, конец безнадежным беседам с мадам Пипелеттой, лишь бы скрыть от себя собственное одиночество, конец ночным кошмарам — прошлой ночью ей привиделась жуткая старуха, теперь и об этом можно не думать, конец!

Он стоит перед нею, как жених. Она фыркает и прикрывает ему рот ладонью:

— Ради этого ты так разрядился? Чтобы просить моей руки…

В дверь постучали. Ох, что ей нужно, этой особе?

— Я вашу шляпу-то вычистила! И еще вот это возьмите…

Камилла в ужасе стискивает поданный ей листок: счет за квартиру, она это поняла не глядя. Ну и мегера! Она вздумала отомстить. Небось, подслушивала под окном. Господин Роден дарит ей зонтик, дарит квартиру! Что ж, пусть еще заплатит за эту, а если додумается до какого-никакого подарочка, тоже неплохо!

Роден ничего не понял из ее галиматьи. Камилле придется как-то извернуться самой, достать денег. Роза, наверно, не знает таких забот… Ох, как же избавиться от всего этого! От ночей, от бессонницы, от разговоров с самой собою вслух ради того, чтобы вконец не потерять голову!

Изможденная, отвратительная старуха прошлой ночью явилась из темноты. То была ее дочь — ее потерянное дитя, но в маске старухи.

— До свиданья, господин Роден.

Она протянула ему руку. Искренняя, прямодушная, она все высказала этой краткой репликой. Ее «нет» бывает ужасно, яростно, убийственно. Но когда она говорит «да», когда соглашается, тебя озаряет свет доверия. Она отдает все, она делает тебя королем.

Господин Роден вышел. Он не идет, а летит. Во дворе не заметил лужи, плевать, он горделиво шагает прямо по ней.

— Ну, барышня, видано ли такое несчастье? Он им, этим негодникам, дал по монетке! Что значит молодость!

— О, это с возрастом проходит! Да ведь в этом нет ничего дурного, все когда-то такими бывали!

Консьержка дала себе зарок назавтра подслушать все.

С момента открытия памятника у господина Родена так и не нашлось времени переодеться.