Камилла Клодель, женщина

Гиганты

— Сиди спокойно!

Полю невмоготу. Ему надоела эта душная мастерская. Апрель 1885 года. Стеклянный потолок нагрелся. Поль ерзает, слишком тугой воротничок натер ему шею, у него есть другие дела.

— Надеюсь, ты себе найдешь другую модель!

— Помолчи! Ты просто в восторге от позирования!

Камилла разглядывает брата. Ему скоро восемнадцать. Поговорить бы с ним, но он такой замкнутый, скрытный. Изредка Камилла общается с отдельными его приятелями, когда те приходят в гости. Но чаще Поль исчезает сам. Может, у него есть женщина? Камилла охотно бы доверила ему, только ему свою великую тайну, но, как ни странно, она побаивается этого взрослого парня, грубоватого, с яростным взглядом. Он и ведет себя так же, порою доходя до жестокости.

Со своего рабочего места Камилла видит диван за спиною Поля. Знал бы он… А может, он угадал и так? Тот грозовой вечер кончился ужасной сценой. Вслух они никогда об этом не вспоминают.

Камилла вернулась после десяти часов, точнее, почти в одиннадцать. Гроза разбушевалась с новой силой, ливень хлестал ручьями, на улицах темно. Париж был черен, опасен, оглох от грома. Камилла взлетела по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и натолкнулась на темный застывший силуэт: ее мать, сорока одного года от роду. Елену она отослала спать, а сама дождалась возвращения Камиллы. Камиллы, которая осмелилась выйти после обеда, без позволения. Слова с ужасным шипением вылетали сквозь зубы, она осыпала дочь градом оскорблений, самых худших, пронзала ее презрением, ненавистью, проклятиями.

— Где ты была?

Камилла все отрицала, не призналась, что ходила к Родену.

— Мне нужно было пройтись!

— Шлюха, шлюха!

Чего там только не было! Мать схватила ее, хотела ударить, вспышки молний разрывали комнату немыми вскриками. Вдруг появился Поль.

— Что тут происходит?

Луиза сидела, забившись в уголок, — когда она появилась? И вдруг мать умолкла, обмякла, взглянув на сына с отчаянием. Лицо ее сморщилось, исказилось, полились слезы.

— Это дитя меня убьет. Я ее ненавижу, ненавижу!

Поль повернулся к Камилле. Он ничего не понимал, не видел. Госпожа Клодель молчала, но сквозь слезы метала убийственные взгляды. Она ненавидела их всех.

— Я запрещаю тебе заниматься скульптурой, слышишь? Запрещаю! — Слова падали, как удары молота, подчеркнутые кивками головы.

Тогда Камилла выпалила все, что давно уже назревало у нее в душе, все сразу, вперемешку, умолчав лишь о том, что случилось в тот вечер:

— Я уйду отсюда. Ты не искалечишь меня, как искалечила саму себя. Я на тебя не похожа. Я хочу жить свободно. Я уйду отсюда. Уйду туда, где никого из вас нет!

Госпожа Луиза встала.

— Прекрати! Я не позволю тебе говорить со мной таким тоном. Ты никуда больше не будешь выходить. Будешь сидеть под замком. Я тебя не пущу!

— Но хоть попробуй…

— Ради всего святого, прекратите! — взмолился Поль. — Остановитесь обе!

Госпожа Луиза удалилась из комнаты, таща за собою Луизу. «И ты уходи. Все кончено, Камилла. Все кончено». Она ушла поникшая, сгорбившись. Камилла хотела бы удержать ее, сказать, что любит ее. Ну почему мать не понимает ее, почему?

— Почему? — спросил Поль. — Камилла, что случилось?

— Ровным счетом ничего. Я вышла погулять, вот и все.

Глаза Поля недобро вспыхнули, он отшатнулся, ему попался под руку стул; ни с того ни с сего он подхватил его и грохнул об пол. Стул сломался. Камилла осталась одна перед обломками. Одна в темноте, уязвленная, опозоренная всеми. Чем это объяснить? Она не соблюдала условностей, выходила за рамки мещанских суждений, но Поль-то мог бы… Ладно, ничего не поделаешь!

— Камилла, я больше не намерен сидеть здесь и плавиться!

Ну, это уже слишком: явился господин Роден. И без того противно сидеть на этом табурете как приклеенному, но позировать в присутствии этого бородача, этого толстого борова! Нет и нет!

— Камилла, хватит на сегодня.

Поль встал. Роден пробормотал несколько слов. Три взгляда пересеклись в жарком, сыром воздухе мастерской. Камилла не знала, что сказать. Поль упрямо молчал. Наконец господин Роден произнес:

— Ну, как вы устроились на новой квартире? Вам нравится? Вашей матушке там удобно?

Молчание.

— Камилла сказала мне, что квартира великовата. Дом 31 на бульваре Пор-Рояль. Я правильно говорю, Кам?

Он оговорился. Поль уставился на него, красный от смущения. Она для него теперь «Кам»! Его сестра, Камилла! Какая невоспитанность! Нет, он решительно терпеть не может Родена!

— Нет, новая квартира ничуть не лучше. Я вообще не люблю этот город. И любые города. Я уеду, как только смогу. Но простите, мне пора.

Поль ушел. Камилла сердится: до чего он невоспитан! Она знает, что делать: разобьет его бюст, так ему и надо! Поль Клодель в восемнадцать лет. Отлично, не будет никакого Поля Клоделя в восемнадцать лет. Поль Клодель не получит права на вечность и превратится в груду осколков.

— Камилла, что с вами?

Роден схватил ее за руку. Она крайне возбуждена, нервы натянуты: уж слишком редко они встречаются. После той грозовой ночи им приходится изворачиваться, хитрить, чтобы урвать там часок, тут поцелуй, мимолетное прикосновение. Не сговариваясь, прилюдно они держатся так, словно ничего не изменилось. И тем не менее все знают, все догадались, что между ними что-то произошло и происходит. Какая-то жуткая, странная история. Поневоле возникают вопросы. Она его отвергла? Он ее взял насильно? Оба внешне остались прежними; она усердно трудится, сидя на своей скамеечке, внимательная, молчаливая, он работает яростно, порождая все новые замыслы. Однако на самом деле все не так, как прежде. Камилла кажется на диво тихой, довольной. Даже печальные морщинки, которые часто прочерчивали ее лоб, теперь исчезли. А он, полностью поглощенный трудом, перестал вообще замечать, что творится вокруг. Все помалкивают. Господин Роден больше не ласкает натурщиц, да, это заметили все. Даже Иветта уже не рискует поддразнивать его, словно чувствуя, что между теми двумя заключен возвышенный союз. Впрочем, иногда она улавливает взгляды, которые бросает ее бывший любовник на одинокую девушку там, в сторонке. Иветта не ревнует, с нее довольно приятных воспоминаний о славных денечках, проведенных с господином Роденом. Они много смеялись, любовь его не приносила никаких печалей. Все было позволено, он во всем находил красоту. Как они шутили, какие устраивали выдумки, подчас слишком пикантные… Нет, не может такого быть, чтобы он проделывал все это с барышней Камиллой. Иветта улыбается. Ба! Когда-нибудь он снова шлепнет ее по заду: «А как насчет пропустить по стаканчику, Иветта?» Она не какая-нибудь мерзавка, она любит своего скульптора. Нужно только переждать, пока буря утихнет…

Камилла часто улавливала косвенные взгляды Иветты. Но с того грозового вечера она испытывала столь глубокое и полное удовлетворение, что находила силы скрыть ликование, постоянно переполнявшее все ее существо.

Днем-то они могли общаться сколько угодно. Пользовались малейшим поводом, какой-нибудь выставкой, и уходили оттуда вместе, а потом долго гуляли по Парижу. Но ни разу не удалось Камилле провести с Роденом ночь. Приходилось ловить момент то там, то здесь, на ходу. Иногда Камилла задерживалась, чтобы поработать. Роден запирал мастерскую, вешал табличку: «Господин Роден отсутствует». Чем дальше, тем тяжелее им становилось.

— Камилла, иди ко мне! — Он идет запирать дверь.

— Не хочу.

Камилле не хочется уже ничего. Внезапно наваливается усталость. Она исчерпалась, все уже сыграно. К тому же люди всякое поговаривают. Какая-то Роза Бере… Кто такая эта Роза Бере, которая никогда нигде не появляется?

Камилла приступает к лепке. Хотя бы здесь он ей принадлежит безраздельно. Работа идет уже не первую неделю, фигура учителя растет, преображается под ее пальцами: «Бюст Родена работы мадемуазель Камиллы Клодель». Поначалу, когда они еще только «склеились» (наверно, этим словом люди пользуются, когда она не слышит), так вот, когда они еще только склеились, она не отваживалась на подобный труд. Она часто рисовала его: Роден изогнувшийся, склоненный, балансирующий на цыпочках, чтобы добавить комок глины к эскизу. Ее рисовальные тетради были заполнены им, вперемешку с записями разных мыслей, с набросками групп, фантастическими выдумками, иллюстрациями к великим пьесам. Хватит ли у нее времени реализовать хотя бы часть тех замыслов, которые порой не давали ей спать по ночам?

А потом, в один прекрасный день, он сказал очень громко, в присутствии всей мастерской: «Я хотел бы позировать вам, мадемуазель Клодель». Заявление это было встречено всеобщим молчанием. Он добавил с улыбкой: «Да, когда я умру, это, пожалуй, будет единственное изображение, которое мне самому казалось бы достойным, чтобы представить меня потомкам. Моя судьба — в ваших руках, видите, какое великое доверие я вам оказываю! Надеюсь, вы меня не подведете. Вы одна хорошо меня знаете».

Она покраснела как мак, но вызов приняла и с тех пор работала над этим самым бюстом. Сегодня она успеет продвинуться еще на шаг, пока не стемнеет.

— Камилла, остановитесь на минутку! Послушайте меня.

Она поднимает голову, сердито хмурясь, но и секунды не вытерпела бы даже мысли о том, чтобы он удалился, чтобы полюбил другую.

— Вы сделали мне плечи, как у Атланта. К сожалению, я не смог бы удержать на плечах целый мир!

Она любит его улыбку, от нее душа переворачивается, словно лепешка на сковородке, как в Вильневе. Он медленно обходит вокруг подставки:

— Профиль, как всегда, точен, линия уверенная. Вы прислушались к моим словам. Моделировать нужно обязательно исходя из профиля, только из профиля. Постоянно подчеркивать профиль, пользуясь определенной пропорцией, всегда неизменной.

Роден рассмеялся:

— Вы уверены, что не польстили мне немножко? Мне трудно судить об этом портрете, поскольку я слабо знаком с тем, кто позировал!

Камилла улыбнулась. Ее нежные губы, глаза так близко. Роден знает, что не может и впредь видеться с ней вот так, украдкой, как он обычно поступал с натурщицами. Она ничего не потребует от него, просто уйдет — или откажется, как сегодня.

— Я не легкомысленна… — Молчание становится напряженным, Камилла решается идти до конца. Попытаться… — Я не буду продолжать в том же духе. Это невозможно. Я хочу слишком многого…

Роден хорошо понимал, что это — не угроза, не шантаж. Просто констатация факта. Она всегда говорит непосредственно и прямо. Он было подумал, что она играет с ним. Но нет, он — ее первый возлюбленный. И тем не менее, она ускользает от него, беспрестанно уходит.

Заговорил Роден совсем о другом. Камилла слушала и смотрела. За ним — вечернее небо, мастерскую заливает золотистый свет…

— Нельзя сглаживать уродство, неприглядность старости. Если вы перерабатываете природу, вуалируете, переодеваете, ваше создание будет не красивым, а уродливым, потому что вы боитесь правды.

Она резко обернулась.

— Я не боюсь правды, господин Роден, какова бы они ни была. Я проницательна, даже слишком. Всякое существо я вижу словно разрезанное ножом, души без оболочек! — Она не выдержала, сорвалась на крик. — О чем вы думаете сейчас, стоя рядом со мною?

— Вы созданы для Микеланджело. Я — не Микеланджело.

Камилла запнулась, ошеломленная. Что он такое сказал? Что он бормочет себе в бороду? Смотри-ка, в рыжей бороде несколько белых нитей, а я и не замечала… Внезапно ее охватило желание обнять, поцеловать его. Она метнулась к нему.

— Камилла, простите меня. Мне тяжело. Моя жизнь кончена. И я беспрерывно думаю о скульптуре. Вот я гляжу на вас, вы оскорблены, разгневаны. А я, вместо того чтобы прислушаться, думаю о том, что ваше тело полно контрастов, лишено покоя, как тела у Микеланджело. Этим он отличается от Фидия.

— Как это? — Камилла забыла обо всем. Ее гнев улегся: захотелось узнать что-то новое.

Роден присел на табурет, Камилла пристроилась у его ног, как маленькая девочка, слушающая сказку…

— Погоди немного! — Роден встал и подтащил две подставки поближе к застекленной крыше. — Вот посмотри, пока света хватает. Я сейчас вылеплю две фигурки… Первая будет по канону Фидия, по сути, это вообще греческий канон…

Камилла с восхищением следила за руками скульптора, быстрыми, нервными. Ладони широкие, большой палец вминается в глину, остальные крепко держат. С невероятной скоростью из рук Родена выходит готовая фигурка.

— Смотри, до античного совершенства я ее не довел, но с нас хватит и этого.

Голос Родена стал ясным, отчетливым. Зачарованной Камилле вспомнился их первый день в Париже: они с отцом смотрели кукольный театр, потом был жонглер, а потом фокусник вытаскивал голубку прямо из воздуха.

— Смотри, Камилла. У этой статуэтки от головы до пят можно выделить четыре плоскости, которые контрастируют друг с другом, но поочередно, или четыре направления — их сочетание придает телу небольшой волнообразный изгиб… Очарование создается самой постановкой фигуры. Линия равновесия проходит по оси шеи, достигает внутренней стороны левой щиколотки, на которую приходится вес тела. Другая нога, наоборот, расслаблена. Она не дает никакой дополнительной опоры, не нарушает равновесия. Осанка, полная покоя и грации… Баланс между линией плеч и линией бедер еще дополняет грациозность целого. Посмотри теперь в профиль: она откинулась назад; спина вогнута, а грудная клетка слегка выступает. Она выпуклая, и на нее попадает максимум света. В античном искусстве — счастье жизни, равновесие, грация, разум…

Господин Роден поклонился, точно как тот фокусник. Что извлечет он теперь из своего сундучка с секретами?

— Перейдем к Микеланджело. — Роден взял ком глины и начал разминать. Крепко упираясь ногами в пол, он склонился над статуэткой, прилепил одну руку к корпусу, другую завел за голову. Усилие, мука. Камилле так нравится его манера, ярость, близкая к отчаянию…

— Здесь, вместо четырех плоскостей, остаются только две. Одна — в верхней части статуэтки, вторая, противоположно направленная, — внизу. Отсюда — ужасный контраст. Мы отошли далеко от античной безмятежности. Ноги согнуты. Вес тела распределен на обе ноги. Тело не отдыхает, нижние конечности напряжены, бедро выступает и поднимается, впечатление, что тело сейчас провернется в этом направлении. А торс… Он следует за бедром. За счет концентрации усилия руки и ноги отталкиваются от тела, от головы; нет пустоты, нет свободы. Статуя превращается в единый блок.

Камилла поднялась и подошла ближе.

— Смотри на профиль, Камилла, он приобретает форму консоли, торс выгнут вперед, и потому на ноги, на грудь падают тени. Творения Микеланджело — это гимн теням. Самый могучий из гениев нового времени выражал так свою душевную смуту, неосуществимые устремления, волю к действию без надежды на успех…

Роден нежно прикоснулся к Камилле. Руками, покрытыми глиной, осторожно отвел темную прядь, упавшую ей на глаза, — два бездонных, опустошенных колодца. Теперь она стояла против света, он видел лишь ее силуэт.

— О ты, черный камень звонкой любви моей, знаешь ли, что говаривал Микеланджело? Только те статуи хороши, кои можно скатить с горы, ничего не разбив; все, что при подобном падении разобьется, то лишнее. Ты тоже — из этого племени! У тебя ничего не разобьется, даже если гора будет высокая. Ты сделана из вещества вечности.

— Я — не классическая статуя, — пробормотала Камилла, пожав плечами. — Не забывайте, господин Роден, я хромаю.

Она рассмеялась. Смех у нее чуть хрипловатый, он приоткрывает немного уголок ее сердца.

Роден обнял ее голову обеими руками. «Не оставляй меня…» Он указал на бюст, еще различимый в сумерках:

— Погляди на своего разбойника, на «Гиганта». Он похож на тебя. Ты тоже вне закона. И оставайся такой. Мысль великих художников столь жизненна и глубока, что проявляется в любом сюжете. Взглянув хотя бы на обломок шедевра, тотчас распознаешь душу автора. Если он — художник истинный, в любом куске будет содержаться его идеал. Ты — мой гигант…

Камилла взволновалась. Он раскрыл перед нею свою душу! Она собиралась поговорить с ним о житейских делах, о Розе, а он только что подарил ей величайшее изъявление любви. Как просто он устранил повод для ссоры! Не все ли теперь равно, что они столько времени проводят врозь, что любовь вынуждена выжидать удобного часа, что у него есть женщина, много женщин, натурщицы, ребенок!

— О боже, как поздно! Я не следила за часами! — Камилла торопливо подобрала волосы на затылке, накинула шаль.

— Камилла!

Она ушла. Господин Роден остался один. Повернувшись, он увидел, что вылепленные фигурки уже оплывают. «Fugit Amor». Любовь улетела.

Вот тогда-то Роден и дал себе слово найти дом для них двоих. Он больше не в силах смотреть, как она уходит. Он не хочет этого. Он расскажет ей о Розе.

Медленно натягивает он свою старую шляпу. Он чувствует себя старым, усталым, исчерпанным. Ему почти сорок шесть лет.

Ему еще нужно закончить «Врата Ада».