Камилла Клодель, женщина

Дьявол в доме

Она любила белые рассветы Вильнева. Домашние еще спали. Иногда она спускалась тихонько, не поднимая шума.

Камилла выглянула в окно, закутавшись в одеяло. Как обычно, она оставила окно открытым, несмотря на холод, на осенние туманы, уже заявившие о себе. Скоро нужно будет возвращаться в город. Почему родители не остались в Вильневе? Она любит эту деревню, площадь, где липы шорохом отзываются на любое движение, церковь со звоном колоколов, скособоченную колокольню. Эта диагональ как бы показывает, что время на мгновение остановилось. На мгновение перед тем, как упасть. На мгновение перед тем, как подняться. Впечатление такое, что этот мир творит тишину, — скоро все камни в округе, на вершине, проснутся и согреются в лучах восходящего солнца. Камилла потихоньку спрыгнула с кровати, натянула чулки, взяла в руки туфли. Вот она и готова. В кухне еще стоит сонная тишина. Хлеб, сыр, кофе — все здесь, под рукой.

Она присела, смакуя свое одиночество. Ей нравилось опережать часы семейного распорядка. Воспользоваться покоем, прислушаться к часам, вещи как будто говорили с нею. Рассветные туманы, туманные образы… И вдруг появился отец.

— Камилла!

Голос с хрипотцой. Похоже, это она свой унаследовала от него. Высокий, худой, блестящие глаза.

— Пойдем со мной. Прогуляемся немного. — Она протягивает ему большую кружку кофе.

— Нет, погоди. — Он берет ее за руку. — Присядь на минутку.

Ей не терпится сбежать. Она не любит объяснять. Нужно, чтобы он понял сам.

— Ты беспрестанно рисуешь, лепишь фигуры из доброй старой глины. Значит, ты действительно поверила в то, что сказал Альфред Буше?

Она резко вскинула голову. Их взгляды встретились.

— Я хочу стать скульптором!

Она вскочила. Отец придержал ее за пояс. Для тринадцати лет она сильно вытянулась. В порыве огромной нежности он тоже встал и обнял ее.

— Дочка, моя дочка…

Он проводит руками по ее голове, он ощущает тело будущей женщины. «И какая же красивая будет женщина!» Большой рот, презрительно изогнутые губы. Щеки ее горят. Тишина в кухне кажется отвратительной, как присутствие постороннего. Отец и дочь глядят друг на друга. Она ростом ему по грудь. Ему хочется потрепать взлохмаченную гриву этой маленькой женщины, еще непричесанной — всегда непричесанной, которая даже слишком на него похожа. И он запускает подрагивающие пальцы в ее волосы и осторожно целует в лоб, словно желая доброго пути.

— Я помогу тебе. Ты будешь скульптором.

Она бросается ему на шею.

— Ну-ну, пойдем, пока мама не проснулась, пробежимся по полям!

— Да где же Камилла? Это дитя сведет меня с ума!

— Мамочка, вот они оба. А па-а-па…

— Помолчи!

Луиза умолкает, обиженно забивается в угол и жует свою тартинку. Поль раскачивается. Мать выводит из себя этот скрытный мальчик, который следит за нею глупыми голубыми глазами.

Мать не говорит ничего. Она наводит порядок, чистит вещи. Не все ли равно, чем занят Проспер-Луи? Им, по сути, нечего сказать друг другу. Она могла бы любить его, если б не его вспыльчивость, его книги, с которыми он не расстается. И к тому же она чувствует, что неприятна ему. Она не высока, не стройна. Ах, Камилла совсем не такая! И Луиза тоже… Мать с нежностью поворачивается к маленькой насупленной девочке: ту одолевает мировая скорбь. А лучше бы улыбнулась, это ей больше к лицу! Но Луизе тоже хотелось погулять рано утром с отцом, а ее не пустили… Ведь она вечно простуживается. Всякий раз при попытке устроить подобную вылазку она либо нарывалась на неприятности, либо снова заболевала.

— Ну-ка, дети, быстренько убирайте!

Крошки, ложки, пятна от молока или кофе, щетка. Сколько работы! А Луи-Проспер все сидит и не думает уходить. Как он ее раздражает!

— Знаешь, я думаю, что Камилла — прирожденная художница.

— Что-что?

— Я думаю, что она станет гениальным скульптором.

Мать этого не воспринимает.

— Ужас что такое ты говоришь! Вот, значит, как все это на тебя подействовало! Она уже портит нам всю жизнь своей землей и глиной. Виктория на днях была вся в рыжей грязи. Передник у девочки вечно мокрый. Но вообразить, что это может стать профессией… Шлюхой ты хочешь сделать ее, вот что!

— А я тебе говорю, Камилла станет скульптором.

Родители яростно заспорили. Расстроенные дети притихли у себя наверху. Камилла порывисто вскочила, набросила пальто и скатилась с лестницы. Бежать, бежать на край света, подальше от этих перебранок! Брат Поль побежал за ней, Луиза попыталась его удержать: «Поль, останься со мной!» Поль тащит ее, Луиза тащит его, Камилла оборачивается и показывает им обоим нос, разъяренный Поль отпихивает Луизу ногой, та от неожиданности его выпускает, и Поль вылетает на лестницу как пуля. Крики, плач. Мать подходит, видит Камиллу у лестницы.

— Это не ребенок, это сущий дьявол!

Но Камиллы уже и след простыл. Поль, поднявшись, оттолкнул мать и рысью помчался вдогонку. Последние дни каникул, последние зеленые листья. Завтра все они уже будут в Ножане. Полю не нравится в Ножане.

— Камилла, Камилла!

Она останавливается и ждет его.

— Ты не ушибся?

Мальчик отрицательно качает головой, но на колене у него кровоточащая ссадина.

— Ну-ка, иди сюда!

Она тянет его к фонтану. Мальчик разглядывает ее и вдруг хохочет:

— Ты — Каше-Дьябло! Я буду звать тебя Каше-Дьябло!

Камилла пожимает плечами. Кровь с ссадины уже не течет.

— Ладно, теперь давай бегом. Наперегонки, кто первый!

Мадам Бертье, провожая их взглядом, покачала головою: «Когда уж наконец эти двое уймутся и перестанут скакать! Вечно их где-то носит. То ли дело малышка Луиза, такая тихая, очаровательная, с такими локонами! И уж она-то всегда чистенькая. Эта же девица плохо причесана. И кончит плохо!»

Камилла и Поль уже далеко. Внизу — дорога, проторенная тропа, маленький лесок… И вдруг, наконец-то, встает солнце, становится хорошо, земля согревается.

— А куда складывать глину?

Дети так спешили, что ничего с собой не взяли. Камилла расстелила пелеринку. Если связать рукава, получится узел. Тяжелый, килограммов на двадцать, не меньше. Дети тащат тяжелую ношу пошатываясь. Поль, младший, выбивается из сил. Неожиданно они роняют узел и смеются. Один рукав порвался, глина просыпалась.

— Похоже на человеческое тело.

— Замолчи!

— Рыжая глина на пальто — как сломанная рука.

— Замолчи!

— Ну погляди же, Поль, это красиво, глина — как человеческое тело. Посмотри!

Она отвязывает другой рукав и начинает лепить. Глина, еще влажная после ночной грозы, обретает форму. Мало-помалу возникает бюст, злой, тяжелый. Поль сидит молча и смотрит. Волосы Камиллы перепачканы рыжей глиной — она несколько раз бралась за них руками, чтобы откинуть назад.

— Ты похожа на инку, — говорит Поль.

Красные полосы на ее лице — будто шрамы от старых ран. Она с силой бьет ногой по неоконченной работе и все растаптывает.

— Это не то, не то!

— Камилла, прекрати!

— Заткнись лучше и помоги мне!

— Ты сердишься?

Они кое-как бредут дальше, волоча свой тяжелый груз домой.

— Мамзель Камилла! Ох, нет, не сегодня! Вы же завтра уезжаете!

Виктория удручена. Бедная старая Виктория, она день-деньской мыла, наводила блеск, сворачивала ковры. Порядок, порядок! Камилла ненавидит эту мебель, под белыми чехлами вещи похожи на больших покойников. А Камилла слишком любит жизнь. Она смотрит на Викторию и недовольно надувает губы:

— Пойдем же, Виктория! Хорошо, но не здесь… в мастерской.

— В сарае?

— В мастерской, я тебе сказала: мастерская. Это так называется!

— Ох, посмотрите!

— Это следы дьявола! — туфли Камиллы отпечатали красноватые следы повсюду. Полю смешно, он держится поодаль.

— Ладно, пойдем. Нечего тебе тут торчать как дураку. Поможешь мне.

И все трое вместе уходят. Неожиданно раздается звук пианино, и Виктория останавливается:

— Как красиво!

Камилла тоже не прочь перебирать пальцами клавиши пианино, но мать запретила ей это раз и навсегда: «Это для хороших, разумных девочек. Ты все пачкаешь, в тебе никакой утонченности!» И теперь она распевает во все горло, когда ходит где-нибудь одна. Да и вообще она слишком занята скульптурой. Этому нужно отдаваться целиком. Впрочем, Луиза играет хорошо. Камилла останавливается на минутку. Виктория смотрит на нее. Что выйдет из этого ребенка? Она рослая, стройная; но в глаза посмотреть страшно — там железная воля, которую ничто не сломит. Ее хоть убивай — от своего не отступится.

— Эй, Виктория, поторопимся!

Троица проходит через сад к мастерской.

— Так, садись сюда! — Служанка смотрит на девочку. — Ну, Поль, подай мне ведро с водой, да шевелись! Что ты снова размечтался?

— Мне надоело тебе помогать.

— Ах ты, проказник, умолкни!

Поль швырнул комок рыжей глины в голову сестры. Девочка продолжает невозмутимо работать.

— Виктория, не шевелись!

— Мне солнце бьет в глаза!

Камилла не отвечает. Именно солнце, высвечивая профиль Виктории, служит ножом, взрезающим покровы, обнажающим анатомическое строение. Девочка берет в руки глину…

— Неужели вы сегодня начнете? Какой в этом смысл?

— Я заберу это с собой.

— Чего? — Виктория дернулась. Она представила себе мадам Луизу перед грудой глины. Однако Камилла не уступит. Уж она-то девочку знает!

Старой служанке трудно сидеть неподвижно. Девочке это безразлично: она становится эгоистичной, почти злой. Стоит ей взяться за работу, все прочее забывается. Остается лишь желание уловить свойства натуры — взгляд, прежде всего взгляд.

Виктория пытается потихоньку нащупать орехи в кармане передника — свежие орехи, — а другой рукой взять щипчики, но Камилла сразу вскрикивает:

— Виктория, ну как прикажешь с тобой работать? Ты вертишься беспрерывно! — И вдруг девочка засмеялась, громко, искренне: — Ладно, договорились! Несколько минут перерыва. Я обожаю орехи!

Камилла присаживается у ног Виктории.

— Виктория, расскажи, что же все таки стряслось с моим дядюшкой Полем? Помнишь, тот молодой человек, которого нашли утонувшим возле маленького моста?

— Нет, нынче не расскажу.

— Тогда скажи, почему мои мама и отец почти не разговаривают друг с другом? Ты прежде знала маму?

— Знаешь, нельзя ее за это осуждать. Девушкой она была такой непосредственной, смешливой. Приехал твой отец, из дальних краев, блестящий молодой человек, умный. Я думаю, она его по-своему любила, но понимала ли, на что идет? Она жила в тени своего отца, врача. Мать ее умерла еще молодой. А главное, когда случилось это несчастье с Шарлем-Анри…

Камилла смотрит вдаль. Виктория колеблется: продолжать ли дальше? Бедную девочку так часто попрекали тем, что она заняла место первенца, Шарля-Анри. «Самозванка!» — кричит ей мать, когда сильно сердится.

— Бедная Камилла, ты ни в чем не виновата. Он не мог выжить. Прожил каких-то пятнадцать дней. Твоя мама была близка к сумасшествию. Отец как только стемнеет, уходил из дому. Один ходил и ходил часами, чтобы забыться, словно смерть носил в себе. Мать его за это попрекала. Ты знаешь, это часто случается. Первенец далеко не всегда бывает удачным… Тогда они и начали ссориться. Твоя мама была в страхе. Отец злился. А потом родилась ты — великолепная, здоровехонькая, шумная! Отец сиял от счастья и всем тебя показывал. Ты, Камилла Розали Клодель, родилась 6 декабря 1864 года. Я помню, какой ты была. Я закутала тебя в свою шаль, боялась, что ты замерзнешь. Ставни в комнате были открыты. Твоя мама мечтала о мальчике, тебя признавать не хотела. Твой дядя-кюре велел звонить в колокола. Дин-дон, Камилла Розали, — родилась роза — а я на тебя смотрела…

Твоя мама отвернулась и, не сказав ни слова, проплакала несколько часов. Даже не поблагодарила Боженьку. Можно было подумать, что она готова отдать тебя дьяволу.

Камилла смеется, но смех выходит чуть дрожащий, грустный.

— Знаешь, Поль нынче утром назвал меня Каша-Дьябло.

Виктория приглаживает волосы девочки:

— Эх ты, маленькая моя Каша-Дьябло…

Завтра утром нужно будет возвращаться в Ножан. Камилле не нравится жить в Ножане.