Камилла Клодель, женщина

Старая Елена

День уже клонится к вечеру. Все разошлись. Камилла еще сидит за работой: перед нею бюст на невысокой подставке. Девушка замерла, взгляд ее сосредоточен на лице старой женщины. Обе они замкнуты, погружены в себя. Камилла отрешена от реальности, словно молится. Ее глаза — два черных провала на белом лице. Щеки Камиллы утратили золотистый загар, побледнели, втянулись; волосы покрыты тонкой гипсовой пылью, блуза выбелена, она чем-то напоминает старуху, сидящую напротив. Та улыбается ей, в глазах поблескивает веселое великодушие.

Послеполуденный свет лежит у ног скульптора. Вокруг — расставленные там и сям по комнате статуи, покрытые влажным полотном. Все ученицы ушли… Посмеявшись, повязав покрасивее ленты, наспех помахав рукой, они распрощались с Камиллой. Ее подруги, по большей части англичанки, собирались на бал, который дает госпожа Адан. Несмотря на их уговоры, Камилла не захотела прервать работу, заставить ждать старую Елену, которой, кажется, неуютно на подставке. Камилла еще не добилась того, чего хотела. А между тем вечер дается в честь будущей выставки в Салоне, в мае 1882 года. Там непременно будут художники, скульпторы, светские люди. Нелли, Джейн, Виргиния советовали ей показаться. Джейн, прежде чем исчезнуть со свойственным ей милым смешком, зашла в мастерскую и еще раз попыталась ее уговорить: «Опомнись, Камилла, нужно когда-то и отрываться от дела. Если другие люди не прослышат о тебе, не увидят тебя, твои работы никто не заметит. Ты же знаешь, многим наплевать на этот бюст. Они предпочли бы полюбоваться на саму скульпторшу. Я уверена, что это будет тебе намного полезнее. Ты такая красивая, really fascinating^[2]!»

Камилла пожала плечами. Она заранее представляла себе этот вечер. Бесполезная болтовня, рослые и глупые юнцы, взгляды мужчин. Да ей и одеть было нечего. Однажды она пошла вместе со всеми. Подружки ворковали, голубые, розовые, зеленые, напудренные, шумливые, смеющиеся. Настоящий фейерверк! Она держалась в сторонке — слишком худая, вся в черном, с беленьким воротничком, она походила на старую гувернантку, сопровождающую барышень. Ей было стыдно. Она выделялась только благодаря пышным, непокорным волосам. Мужчины поглядывали на молоденькую девушку, то ли наставницу, то ли вдову, с полудетским лицом, тонущим в волнах жестких темных кудрей. Камилла заговорила о скульптуре с кем-то из гостей. Другие деятели искусства в тот вечер явно предпочитали танцевать. Камилла сбежала оттуда поздней ночью, словно темный призрак. Она бежала сквозь ночь, унося в сердце мечты художника, никому не понадобившиеся в обществе.

Освещение еще хорошее. На улице весна. Ей семнадцать лет, скоро уже восемнадцать. А мастерская так рано опустела. Камилла посматривает на фигуры, покрытые влажным полотном; она вспоминает чудесную книгу о бабочках, которую подарил ей дядя, когда ей исполнилось десять. Там были коконы. Многоцветные бабочки, скрывавшие до момента рождения свои цветные сны. Эти громоздкие предметы, запеленутые в белое, очень похожи… Камилле они кажутся закутанными в покрывала куклами. На минуту она задумывается о разнообразии человеческих судеб…

С разбросанных по стене рисунков старая Елена улыбается ей или добродушно ворчит. Уже несколько недель Камилла пытается поймать взгляд этой старой горничной-эльзаски, которую мать недавно наняла. Она сделала много десятков набросков. Иногда смешливая старушка соглашалась посидеть неподвижно пару минут. «Как можно! Вы меня удерживаете, в такое-то время! У меня же работа!»

Луч солнца падает на зеркало. Ей скоро уже восемнадцать. Через несколько недель откроется первый майский Салон. Камилла будет в нем участвовать.

Как схватить удивительный взгляд этой старой упрямицы? Вдруг Камилла представила себе Елену со щеткой в руках, — в таком же луче солнца она увидела ее на днях. У нее морщинистый лоб и слегка заостренный подбородок. Иногда Камилла нежно поддразнивает ее.

— Ты похожа на мою Мелюзину.

— А кто она такая?

— Старая приятельница, она охраняла вход в лес у нас в Вильневе. Она вела себя настолько невыносимо, что некий злой бог превратил ее в камень. Зато она не шевелилась вовсе.

Добрая Елена пожимает плечами и продолжает мести пол, бормоча себе под нос старинные пословицы, поговорки или обрывки псалмов. Вдруг они обе услышали громкий плач. Матери и сестры не было дома, а Поль должен сидеть за уроками… Лицо Поля было искажено смятением. Его снова одолели кошмары, страхи. По какому-то недомыслию мать заставила его присутствовать при жуткой агонии умирающего деда. Камилла порицала мать за это: Поль после этого переменился, перестал смеяться. Если сама маменька всегда готова к самоотверженности, выполняет ежедневный долг, как осел, привязанный к вороту колодца, из этого не следует, что… Смерть бывает разная. Деду суждено было умирание медленное, жуткое, уродливое. Пятого сентября 1881 года доктор Атаназ Теодор Серво скончался после долгих недель страданий от рака желудка. Мать не поняла, как сильно это может ранить совсем маленького ребенка. С тех пор Поля снедала тревога, мучила его, доводила до истерики. Из месяца в месяц Камилла наблюдала, как брат погружается в навязчивые воспоминания об этой агонии. Открывшаяся пустота кружила голову. Вечность. Исчезновение, и ничего более. Смерть.

Камилла с нею тоже была знакома. Однажды вечером старуха Бол уснула поперек дороги — беззубый рот раскрылся широко, будто она хотела напоследок лизнуть луну, — старуха, такая плоская в одежде, слишком просторной для нее, споткнулась в последний раз. Камилла не испугалась. Она ощутила только желание воспроизвести ее, передать молчание этих глаз, неподвижность скрюченных членов — подобие старого эскиза, упавшего набок. В белом свете наступающей ночи зрелище это казалось почти волшебным…

Но Поль пережил нечто иное. Ужасная смерть, прихода которой пришлось бесконечно ожидать. День за днем, ночь за ночью, сердечные приступы, хрип, стоны, нечистоты… Старик, иссохший, опустошенный, как горшок с экскрементами. Мальчик смотрел на него долгими часами.

Под грязной простыней — живот, вздувшийся, как у утопленника, выловленного спустя несколько дней, или у беременной женщины, кожа восковая, желтая, лихорадочно блестящие глаза. Атаназ Серво, доктор медицины, объяснил ребенку, как протекает болезнь, надеясь его успокоить. Порой он внезапно взмахивал руками, и Поль вспоминал о том, как липли к нему полотнища паутины, когда он забирался в заброшенные углы дома. Значит, и там есть чердаки, сараи? Куда уходит дед, которого он любил? Дед, научивший его языку ветра, и неба, и древнему наречию земли? Поля тянуло пойти следом за ним. Да, старик тер рукою лоб, словно забыл что-то важное. «Дедушка! Дедушка! Что ты ищешь?»

Рука соскальзывала, и Поль видел отсутствующие глаза, белые, расширенные от ужаса.

Все это Поль однажды рассказал сестре, заикаясь, обрывая фразы на полуслове, воскрешая уже позабытые образы. А потом это внезапное, окончательное извержение жизни, потрясшее ребенка. Мать припала к своему отцу, а рядом стоял мальчик, всеми забытый, мальчик, который все хорошо видит, который никогда больше этого не забудет. «Что он увидел? Скажи, Кам, что он увидел?»

Когда старая Елена участливо склонилась над Полем, у нее в глазах было то самое выражение, которое Камилла так долго пыталась передать в скульптуре. Взгляд, осветивший старческое припухшее лицо…

— Господин Поль, не пугайтесь так. Ваш дедушка высчитывал длину прыжка, чтобы попасть в мир иной. На той стороне он увидел такую красивую землю, такую приветливую, и там ждали его друзья… Он не хотел оступиться, прыгая.

Поль вымученно улыбнулся.

— А теперь ступайте спать. Вы слишком много трудитесь. Мало ли что вашему отцу хочется, чтобы вы перескочили через класс. Это неразумно. Пойдемте, попробуем торт с вишнями.

Они испачкали пальцы в еще теплом тесте. Поль задремал…

— «Есть время всему, есть свой час для всякого дела под солнцем. Время рожать и время умирать…»

Камилла смотрела, как старая служанка гладила по голове прилежного ученика.

— Елена, хорошая моя, ты скажешь, откуда это?

— Из моей старой Библии… Я вам ее покажу.

Камилла осматривает бюст. В мастерской темнеет, работать больше нельзя. Рассеянный вечерний свет затушевывает все контуры. Работать с моделью опасно, можно все исказить. А теперь все скрывает дымка. Камилла размышляет наедине со своим отражением в зеркале, как с двойником.

— Мастерская, натурщики, материалы, откуда тебе это взять? — слышит она брюзжащий голос матери. — Сколько бесполезных трат! Отец помогает нам, но если бы ты все это бросила, мы зажили бы куда лучше. Я даже не смогла купить Луизе платье на весну!

Камилла хочет поступить в настоящую мастерскую. Здесь она ничего не добьется. Альфред Буше приходит регулярно, дает советы, но, господи, как хочется поступить в настоящую скульптурную мастерскую! Сама она этого сделать не сможет. Ее примут за натурщицу или «женщину дурной жизни», как говорит старая Елена. «Мадемуазель Камилла, будьте внимательнее, застегните как следует воротничок. Люди скоры на суждение, увидят вас не такой, какая вы есть. Того, что вы сами о себе знаете, в этом низменном мире недостаточно!»

Но ведь она не может себе позволить терять время! Сегодня от них ушел еще один натурщик. Камилла работала над его торсом около месяца. Теперь придется все начинать сначала. Джейн посоветовала ей продолжать, взяв другого натурщика. Камиллу возмущает даже само воспоминание об этом предложении подруги. Она не пойдет на уступки. Но если начать увеличивать жалованье натурщикам всякий раз, как только они проявят недовольство, чем тогда оплачивать занятия в мастерской? Хотя, конечно, у других девушек денег намного больше, чем у нее. А относительно продолжения работы с помощью другого натурщика, так это нужно быть бездарью, бесчестным копиистом, подлецом, мошенником!

— Да постой же, Камилла, хватит! Я ведь о тебе же забочусь! Если хочешь в который раз начать заново… но так ты никогда ничего не добьешься. Вот посмотри, у нас у каждой по три законченных работы для Салона, а у тебя — только бюст твоей старушки Елены, над которым ты столько бьешься. Единственная натурщица, которая осталась тебе верна!

И они все убежали, смеясь. Они не злые. Но Камилла не в силах добавить руку нового натурщика к торсу предыдущего. Как она устала! Впору самой рассыпаться песком. Если бы не бюст старой Елены, ничего другого не оставалось бы, как через полмесяца облепить саму себя глиной и представиться в Салон. Камилла, улыбнувшись, мажет лицо серой глиной, накидывает сверху марлю: «Бюст художницы, не имеющей натурщиков».

В этот час Джейн, Нелли, Виргиния садятся в экипаж, чтобы ехать к госпоже Адан. Там они, возможно, встретятся с самим Каррьер-Белёзом, и, если там будет Адьфред Буше, он их представит. Альфред Буше! Девушка вскрикнула. Как она могла забыть! Буше обещал ее представить господину Полю Дюбуа, директору Национальной школы изящных искусств, который согласился ее принять.

К Камилле сразу возвращается хорошее настроение. Она целует влажный лоб своей Елены. Завтра она придет работать на заре, а пока покрывает бюст влажной тряпкой. Она хочет, чтобы ее старая приятельница одержала победу в Салоне. Камилла встряхивает кудрями. Бог с ним, с этим балом! Она права, а не они. Ее бюст на выставке будет самый живой.

— Ну, старушка Елена, до завтра! Просыпайся пораньше. Я тут буду еще до зари!