Камилла Клодель, женщина

Шакунтала

Камилла ждет результатов Салона 1888 года. Терпение ее иссякает, она срывается с места, ходит кругами у здания выставки. Много, много дней неистового труда. Она выложилась без остатка. Делала и переделывала эту пару десятки раз, без помощи, без совета — даже Роден был лишен права слова. Это — ее творение, и только ее! Чуть попозже, уже совсем скоро, она скажет Родену, что оно означает.

Ей жарко, но она все ходит, издали приглядываясь к толпе. Погода хорошая, но девушка так погружена в мучительное ожидание приговора, что для нее не существует больше ни звуков, ни запахов, ни слов. Она ходит, кружит вокруг здания Салона. Еще полчаса, может быть, час. Она прислоняется к стене в каком-то пустынном переулке — несколько мгновений тишины, чтобы перевести дух. А где-то там знатоки уткнулись носами в ее статую. Лорнеты, ордена, озабоченно наморщенные лбы. Они глазеют на нее со всех сторон, с грязными минами, поджав губы. Мало кто из них способен слепить хотя бы шарик из глины. Дряхлые, пошлые, пресыщенные! Ей хочется крикнуть: «Это душу мою вы разглядываете, самое святое, что есть во мне!» С каким удовольствием она удалила бы их, вышвырнула вон! Они все вещали, разглагольствовали, и в их корявых лапах жизнь ее становилась плоской, дробилась и рвалась.

«Милостивый государь, чтобы создать это, потребовались долгие часы труда, поисков, часы, когда душа моя пылала. Вы же гуляли, зубоскалили, обжирались, когда я оставалась один на один со своей скульптурой, и жизнь моя мало-помалу перетекала в эту глину, и кровь из самых глубин моего сердца, и время, отпущенное мне…»

Она видит головы, склоненные над мужчиной и женщиной. Мужчина стоит на коленях, женщина слегка наклонилась к нему. «Эх, господин Роден…» Было холодно, они развели огонь, чтобы согреться, — запах дерева, запах леса…

Камилла вернулась из Вильнева. Начиналась зима. Год 1887 подходил к концу. Ей вот-вот должно было исполниться двадцать три, уже двадцать три. И тут ее настигло нечто мерзкое.

Был зимний вечер, шесть часов; она направлялась в мастерскую J — на днях Роден предложил возобновить работу над одним из эскизов для «Врат ада», нужно было зайти за набросками, чтобы сразу отнести их в Кло-Пайен — а там на досуге разобраться с ними. На двери висела табличка. Внимание, Камилла! Табличка! Она не заметила, погруженная в мысли о статуе, которую Роден бесконечно переделывает, из «Молитвы» в «Призыв», потом в «Горний зов»: дитя, вскинувшее руки перед бездной, готовой поглотить его.

Перед нею предстала гротескная сцена. Женщина, полнотелая, с раздвинутыми бедрами, сидела верхом на коленях у сидящего мужчины, которому не хватало только рожек для полного сходства с фавном. Одна его рука — под правой ляжкой женщины, другая поглаживала между ног. Он соединился с нею. Женщина ласкала и его, и себя. Камилла окаменела, как мраморные группы вокруг нее. Нужно было немедленно что-то сделать, но она не шевельнулась, и лишь в голове у нее крутились строки: «О мой любимый, на цветы присядь, дай уши я большие расцелую…» Слова Титании, влюбленной в осла. Господин Роден, вы превратились в осла. Я вижу вашу мордочку, господин Роден, но вы меня не замечаете, вы испускаете любовные вопли. Господин Роден, надсаживаясь, стонет, склонившись на белое пухлое плечико.

Смех Иветты насквозь пронзил Камиллу — Иветты, сидящей на коленях у Родена. «Вот те и на! Глянь, Огюст, недотрога явилась! Господин Роден, сделайте же что-нибудь… Не вам, не вам, барышня. Скульптор ты или как? Ишь, глаза-то какие холодные, а зря! Твой Роден отыскивает свои сюжеты не у декадентов. Ему нужна жизнь. Ну-ну, Роден, ничего страшного. Она скульптор, ремесленник, как и ты. Пусть разберется: или она — мужчина, или — женщина. Когда приходят Дебуа или Эскуба, ты так не взвиваешься!»

Иветта ловко нанесла удар — и попала в точку. Камилла дерзко шагнула вперед, но слова не шли с языка. Это свыше ее сил. Это все он, он… Но Иветта права. Камилла настолько увлечена скульптурой, что забывает о себе: в мастерской вновь можно слышать вольные шуточки, и никто уже не обращает внимания на ее присутствие. Верно, если она хочет быть среди мужчин, ей придется мириться с их грубостью, бестактностью. Нельзя играть сразу на двух столах. Иветта права.

Прошла неделя. Они работали бок о бок. В воздухе мастерской J витало напряжение. Камилла нашла наброски, взялась переделывать статую, но все чувствовали враждебность, разделившую учителя и ученицу. Иветта ничего не сказала — ей было жаль Камиллу. Трудно такой молодой справиться с противоречиями жизни. Она даже готова была признать, что девчонке храбрости не занимать, и втайне хотела пожать ей руку.

А потом однажды вечером господин Роден пригласил Камиллу пообедать. Из ресторана он проводил ее в Кло-Пайен. Они разожгли огонь в камине. Камилла посмеивалась сама над собой. Раз уж полюбила скульптора, не все ли равно, каков он? Значит… Она шутила с ним, их «склейка» была подарком, свободным даром, она была великодушнее Розы, не хотела быть похожей на нее; не игнорировать его интрижки, нет, смело смотреть в лицо, но почему бы и ей не завести собственную интрижку?

Роден яростно схватил ее за запястья:

— Нет! Не делай этого, Кам! Только не ты! Не начинай. Это гибель! Только не ты, Кам!

Камилле казалось, будто маленький ребенок уцепился за нее. Она отшатнулась, и он вцепился сильнее, словно боясь, что она оставит его. В глазах его стояла отчаянная мольба. Обезоруженный, он стоял перед нею на коленях, лицо его исказила боль. Если она сделается такой же, как другие, тогда вся жизнь — грязное болото, и не во что будет верить. Но Камилла слушала рассеянно. Он стоял на коленях, обхватив ее стан руками, она прислонилась к экрану камина, чувствуя спиною жар огня. И потрескивание дров, и запах леса…

Наконец она склонилась к нему, поцеловала в висок, бережно, с невыразимой нежностью. «Господин Роден…» Она трепещет, поддается, вверяет ему и душу и сердце. Ей нет дела до Иветты, фавна, осла, ее захлестывает любовь. Пусть он владеет всем, даже самою смертью!

В камине пылали дрова. Она различала себя и его в зеркалах, отражения множились, и пламя пылало позади них. Он стал алтарем, она — жертвой, их лица сблизились, она едва стояла, готовая соскользнуть вниз, преклонить колени с ним рядом, голова ее запрокинулась, рука бессильно повисла… Он пока удерживал ее, но… Последним усилием она прижала руку к груди — сердце стиснула глухая боль и почти невыносимая радость. За миг до слияния самозабвение пришло к ней — она умирала. А он положил свою руку поверх ее руки, зная, что вся она — в нем: тело, сердце, и вместе унесутся они вдаль…

Когда она проснулась, рядом никого не было. Он куда-то опаздывал, но перед уходом сделал набросок ее лица и подписал своим слегка дрожащим почерком: «Вечный кумир». И ее потянуло к работе. Пора было наконец завершить задуманную пару. Она знала, что ей нужно. Наспех выпив кофе, она принялась торопливо листать книгу индийских легенд. Вот он, Шакунтала, царь, страстно жаждущий отыскать потерянную возлюбленную, это — память о нем, схваченный момент вечности.

О господи, что она тут делает? Камилла бегом бросается ко входу в Салон. Народ валит толпой. Камилла кое-как протиснулась внутрь. Она слышит слова: «Шакунтала, гипс. Скульптор — мадемуазель Камилла Клодель. Похвальная грамота».

Все прочее не имеет значения. Ее признали, у нее есть наконец свое место между скульпторами. На глаза ее наворачиваются слезы. Толпа теснит ее, но где же Огюст?

— Она всю жизнь будет работать под Родена.

— Скорее всего, он приложил к этому свою руку!

Пара реплик хлестнула Камиллу, как плеть.

— Конечно, ведь она его ученица. Он ее обучил всему.

— И не только искусству, я полагаю. Вряд ли он захочет лишиться ее!

Камилла задыхается. Эти типы все испортили, сволочи! От них воняет, они пачкают все, к чему прикасаются. Неспособные сами создать что-либо, они только поганят и разрушают!

— Вы ошибаетесь, господа, — громко, ледяным тоном произносит Роден. Камилла никогда еще не видела его таким. В голосе — холодная, металлическая ярость. — Да, мадемуазель Клодель в течение некоторого времени была моей ученицей. Но очень скоро она стала моей сотрудницей, лучшим из моих практиков. Я консультируюсь с нею по всем вопросам. Она является настоящим моим компаньоном. Ни одно решение я не принимаю, не получив ее согласия. Чтобы положить конец спорам, я вот что вам скажу: возможно, я и подсказал ей, где можно отыскать золото, но черпает она это золото из собственных запасов!

Он заметил ее и улыбнулся. Толпа расступилась перед ними. Завтра весь Париж будет говорить об этом. Он гордится ею. Он уводит ее, чтобы отпраздновать успех. Их окружают художники. Господин Роден и Камилла Клодель. Он сияет, глядя на нее; гибкая, высокая, она молчаливо принимает поздравления, слегка улыбаясь, и только ей, непроницаемо замкнутой, свойственна эта беглая улыбка. «Virgo admirabilis»^[11], как сказал однажды ее брат. Она выслушивает, отвечает, но кто похвалится, что имеет доступ к этой гордой душе? Двое скульпторов уходят вдвоем, и люди глядят им вслед с некоторой опаской. Мужчина и женщина, которых скульптура связала воедино.