Камилла Клодель, женщина

Неистовые надежды

— Что вытворяет этот юнец? В кои-то веки мы все собрались! Это невероятно! — возмущалась госпожа Луиза. — Хоть 25 декабря он мог бы пообедать с домашними!

Камилле только на днях исполнилось двадцать два. Две недели назад, 8 декабря, Роден подарил ей «Мысль». Камилла оставила ее в «Усадьбе Нейбург». Дома ее обязательно разбила бы мать — по неосторожности, по неуклюжести. Но все-таки, где сейчас может носить братца Поля?

— Расскажи-ка мне, Камилла, о своих делах! — у отца усталый вид, ему трудно дается разлука с детьми. — Продвигаешься вперед, хотя бы немного?

— Несомненно, ведь она не вылазит из мастерской господина Родена!

Луи-Проспер пожал плечами:

— Как это понимать?

— У господина Родена все больше заказов, он завел вторую мастерскую.

Камилла из осмотрительности предпочла не уточнять адрес. Луиза-младшая встряла в разговор:

— Об этом говорит весь Париж. Она ему позирует. Сходи посмотреть на «Поцелуй», папа. Она позорит нас. Если я когда-нибудь выйду замуж, то просто чудом!

— Вовсе не так. Я его вдохновляю, не больше того. Он во мне не нуждается. А я сама взялась за мрамор.

Луи-Проспер решил поговорить с Камиллой с глазу на глаз. Жена понарассказывала всяких ужасов, но ведь она терпеть не может свою старшую дочь!

— Да, знаешь, он получил заказ на «Граждан Кале», потом еще на «Врата ада», и на бюсты… В одиночку он уже не справляется, набирает все больше рабочих. И я тоже работаю. Он позволил мне попробовать силы на мраморе. Поэтому теперь…

— Будь добра, помолчи минутку, Камилла. Объясни мне поточнее, я ведь не скульптор: а что, Роден сам тоже отесывает камень?

— Нет, погоди. Скульптура — не то, что рисунок: взял карандаш, вжик-вжик и готово. Понимаешь, тут задействовано много компонентов.

— Послушай, Луи, пора идти к столу. Уже поздно.

— Минуточку, Луиза. Камилла мне кое-что объяснит.

— Итак, предположим, ты намерен создать скульптуру. И вот…

Вошел Поль, запыхавшийся, весь красный.

— Поль, что с тобой?

— Ничего, мама.

— Это женщина, я знаю, это женщина!

— Хватит, Луиза, займись своими платьями!

— Ах, ну неужели нельзя не ссориться хотя бы в сочельник!

Луи-Проспер взял Камиллу за руку.

— Пойдемте обедать. Доскажешь попозже, — прошептал он на ухо дочери, словно это был их общий секрет.

Все семейство в сборе. Госпожа Луиза, вся в черном, разливает суп по тарелкам. Луиза-младшая, такая свежая в новом платье, локоны так гармонично вьются, очерчивая контур лица, — почему она так часто дуется и злится? Напротив нее Поль, у него потрясенный, отсутствующий вид, словно молния ударила в пол прямо перед ним. Рядом Камилла, полосатое платье несколько бледнит ее — впрочем, платье то же, что и в прошлые годы. В нем она кажется совсем щуплой, белый стоячий воротник еще более усиливает впечатление хрупкости.

— Ты бы заказала себе новое платье, Кам!

— Она все тратит на инструменты, на материалы, бог весть на что. Спасибо еще, хоть шляпку носит.

— Ну, послушай же, папа… — Камилла пытается вернуться к разговору о скульптуре.

— Ах нет, не вздумайте снова говорить об этом! Это проклятое искусство, эта скульптура тебе весь свет застит. Лучше скажи, Луи, ты давно навещал Тьерри?

Все они погрузились в пересуды о родне. Дети молчат. Камилла, присмотревшись к Полю, между двумя глотками бросает ему:

— Поль-апостол на дороге в Дамаск! Тебя что, громом поразило? Почитай Библию, которую я подарила!

Поль недоуменно уставился на нее.

— Поль, ты будешь есть еще?

— Да, мама, я уже почти доел.

Камилла исподтишка наблюдала за младшим братом. Похоже, что он завел какое-то знакомство, это любопытно. Никто больше не обращает на него внимания, но сестра вспоминает, какой была сама в тот грозовой вечер, — брат сейчас такой же. Что же с ним могло произойти?

На стол водружают индейку, жирную, с каштанами. Камилла питает отвращение к этим долгим праздничным обедам. Но, к счастью, сегодня с ними отец.

— Поль, ты читал этого Артюра Рембо, я полагаю? Дожидаясь вашего прихода, я перелистал «Ля Вог» и прочел несколько стихотворений…

На эту тему Поль готов распространяться бесконечно. Луи слушает сына. Мать в своем уголке продолжает ворчать, тарелки в ее руках звякают сильнее обычного. Десять раз она переспрашивает, не хочет ли кто-нибудь добавки индейки, каштанов, салата, десять раз перебивает их беседу. Луиза-младшая витает в облаках, она думает о молодом Фердинанде де Массари, с которым недавно познакомилась. Но разговоры родных наводят на нее такую скуку! «Рембо, Роден, Роден, Рембо»!

Камилла слушает, что рассказывает брат. Он давал ей почитать «Сезон в аду», и она разделяет его восхищение этим поэтом, который сейчас, наверно, сходит с ума где-то далеко в глухомани. Поль наверняка так и не сумел раздобыть нужные сведения, как она ему советовала.

Наконец подают торт — «полено». Камилла терпеть не может эти зеленоватые рулеты, клейкие, облитые шоколадом. Полено!

Зато рождественских подарков не будет. Отец, несомненно, добавит что-то к обычной сумме денег, но подарков в этой семье не дарят. Правда, Луиза вот прикалывает к шемизетке старинную брошь. Камилла окидывает взглядом сестру — она недавно начала ее портрет, но Луиза всегда ленится позировать, находит миллион поводов отказаться.

— А вот теперь, Камилла, поговорим о скульптуре.

Они спокойно уселись рядышком. Поль погрузился в книгу. Камилла издали заметила: надо же, та самая Библия, которую она подарила брату несколько месяцев назад! Раздался звонок. Госпожа Луиза идет открывать. Фердинанд де Массари явился за Луизой. Ага, вот зачем она брошку-то нацепила. Несомненно, подарок мамочки. Церемония представления, взаимные приветствия. Сестра удалилась, а Камилла с улыбкой вспомнила, как мать кричала ей: «Ты никуда больше не уйдешь! Я тебя запру!» Если б они знали, как далеко она ушла с тех пор!

— Итак, Камилла?

— Рассказываю дальше. Да, ты используешь некую модель. Первая проблема: натуру нужно найти. Если это не твой друг или подруга, требуется оплатить их работу, купить глину, доставить в мастерскую. Понимаешь, десять кило глины — не пустяк. Когда эскиз готов, глину требуется немедленно обжечь, иначе она потрескается, раскрошится от холода или жары. Верно, ее можно заворачивать во влажные тряпки, но рано или поздно все высохнет. Господин Роден, когда только начал работать, потерял таким образом десятки эскизов. Кстати, один из первых бюстов, сделанных Роденом, превратился в маску. Ему позировал некто Биби — нищий старик, ради пропитания готовый всякому услужить… У Родена тогда не было денег, но он сделал с него бюст, чтобы представить в Салон. Это было в шестьдесят четвертом году — когда я родилась. И вот — крак! — бюст раскололся надвое: было холодно, Роден работал в неотапливаемой конюшне… Получилась маска: «Человек со сломанным носом». Ну, что получилось, то он и представил. Да его все равно не приняли. А спустя несколько лет «Человека со сломанным носом» стали превозносить как работу античного совершенства. Понимаешь, что за штука критика!..

— Понимаю. Но почему ты сама обтесываешь камень?

— Погоди, сейчас объясню. Готовый эскиз часто требуется увеличить. Поэтому ты либо справляешься сам и делаешь по одной скульптуре раз в пять лет, либо нанимаешь работников. Я почти не преувеличиваю. У Родена на «Бронзовый век» ушло полтора года, и это только в гипсе. Конечно, можно работать и с гипсом, но он чрезвычайно хрупок. Можно сделать бронзовую отливку, но это очень дорого стоит. Нужно найти литейщика, а они часто оказываются уже заняты другими заказами на месяцы вперед. Притом плохой литейщик может начисто испортить статую. Еще можно работать прямиком по мрамору или другому камню, но если глиняную модель ты можешь исправлять сколько угодно, то портить мрамор ты себе позволить не можешь. Он стоит целое состояние. Кроме того, на черновую обработку мрамора уходит очень много времени. Вот почему эту часть работы теперь доверяют квалифицированным каменотесам, практикам, а скульптор только доводит до конца. Но прежде всего требуется потрудиться, чтобы обработать мрамор или другой камень. Мне это занятие очень нравится. И я попросила господина Родена доверить мне работу прямо по мрамору.

— Хорошо, но что же тогда он делает сам?

— Пойми, после того как ты сделал глиняную модель, продолжать дальше в одиночку невозможно. Есть мастера, которые гасят известь, изготовляют гипс, есть такие, что замешивают состав для работы. А скульптор должен прежде всего сделать эскиз. Это самое важное. В эскизе скульптор запечатлевает свой замысел. А увеличить до нужного размера могут и практики, их еще называют доводчиками. Господин Роден только так и работает. Ему делают десять, пятнадцать, двадцать увеличенных макетов, а он делает выводы и дает дальнейшие указания. Иногда эскизы выполняются в виде макетов втрое или вдвое меньше желаемого размера. Потом он велит изготовить увеличенный макет, и только после этого сам берется за работу. Понятно, что тут без большого числа работников не обойдешься. При работе с мрамором или вообще с камнем лучшим из работников доверяется выполнение окончательных эскизов. Роден очерчивает карандашом контур, чтобы подчеркнуть движение, а еще знаешь, что он делает? Протирает те места, где нужно «покопаться», носовым платком, точно как ты, когда хочешь что-то почистить. И платок пачкается, как у тебя!

— Но ты занимаешься практикой, — улыбнулся отец.

— Да, похоже, я становлюсь его лучшим практиком. Знаешь, мрамор — очень деликатный материал. Если попадешь на «червоточину», да, так это у нас называют, когда резец вдруг погружается в пустоту, как будто камень в этом месте прогнил, — то заготовка ломается, и все нужно начинать сначала. Я хочу стать большим скульптором, но также и искуснейшим практиком. Право, я бы жутко разозлилась, если бы кто-то чужой попортил бы мой мрамор, вообще коснулся бы моей работы. Я хочу, чтобы моя скульптура рождалась прямо из глыбы.

— А господин Роден?

— О, ты знаешь, у него слишком много заказов. Да он и прежде никогда не резал камень сам. Во всяком случае, я не слыхала об этом… Ему это неинтересно. И потом, тогда бы он не смог прокормиться своим ремеслом. Он и сейчас едва поспевает.

Поль оторвался от книги:

— Он не дурак, твой господин Роден. Предается мечтам, а вы работаете.

— Помолчи, Поль, ты ничего не понимаешь. Я не одна такая. Там целая толпа народу. И потом, у него вскорости будет три мастерских: есть Жюль Дюбуа, Даниэлли, Жан Эскуба, братья Шнейг, Лефевр, Фажель.

— А не слишком ли ты перенапрягаешься? — обеспокоенно спросил Клодель-старший.

— Ничуть, папа. Я просто счастлива: он поручил мне эскизы рук и ног для «Врат ада». А еще ему заказали памятник «Гражданам Кале», и…

— Замечательно, Камилла. Но ты — ты сама — над чем сейчас работаешь?

— Я сделала его бюст. Сходи взглянуть на него. И еще «Поль в восемнадцать лет».

— Что касается меня…

— Можешь жаловаться сколько хочешь, Поль, но у меня все спрашивают, кто такой этот гордый центурион. И еще я делаю портрет Луизы.

Луи-Проспер с восхищением смотрит на старшую дочь. Очевидно, что она страстно увлечена своим делом. Но ему хотелось бы поближе познакомиться с этим господином Роденом. Камилле уже двадцать два года; она ни словом не обмолвилась о личной жизни, она так скрытна. Мать, похоже, очень плохо с нею уживалась. Его взрослая дочь, как амазонка, сидит верхом на стуле, положив руки на спинку. Удастся ли подобрать ключик к ее сердцу? Завтра он наведается в мастерскую.

— Камилла, ты сможешь провести меня туда?

— Сколько угодно. Только не шарахайся от голых натурщиц.

— Неужели я настолько похож на кюре? — рассмеялся Луи, встал и налил себе рюмочку коньяку. — Поль, тебе налить?

Поль сердито отказался. Он всецело поглощен чтением. Камилла занервничала.

— Налей мне капельку, папа!

Спиртное ее совершенно не привлекает, но то, что отец все время сводит разговор к бытовым пустякам, выводит ее из себя. Луи подает ей рюмку.

— Только не вздумай напоить ее допьяна, — ворчит мать.

— Да ладно тебе, лучше выпей с нами!

— Ни за что!

— Но это пойдет нам всем на пользу. Ну-ка, Поль!

Камилла с трудом удерживается, чтобы не фыркнуть. Мать держит рюмку, будто слизняка. Губы ее поджимаются в ниточку.

— У меня для вас есть новость. Меня скоро переведут в Компьень. Наконец-то я буду совсем рядом с вами. Мне скучно живется. Обедаю в гостинице, не вижусь с вами, дети, жена…

Камилла разглядывает родителей. Отцу шестьдесят лет. Он немного сутулится. Седая голова, выступающие скулы, шапочка-скуфейка и бородка придают ему вид старого ученого. Госпожа Луиза бросает свою реплику:

— Значит, теперь мы вовсе не будем видеться!

— Как раз наоборот, Луиза, да и вообще я буду ближе к вам, пойми!

Мать прихлебывает напиток. Камилла замечает, что эта рюмочка спиртного доставляет ей явное удовольствие.

— Ну вот, видишь, Луиза, как это приятно!

— Ничуть. Я только хотела доставить удовольствие тебе.

Камилла терпеть не может тот разряд женщин, которые никогда не говорят прямо, что им нравится, что нет. Вечные жертвы, они навеки отказываются от любой радости. Им остается только страдать. Они воздвигли такую преграду между собою и наслаждением, что даже вкусное блюдо, красивый цветок не приносят им ни малейшего утешения. Их существование имеет форму креста. В глубине души Камилла благодарна Родену за то, что он привил ей вкус к наслаждению. Но она и сама достигла бы этой цели. Еще совсем маленькой она дала себе клятву, что дойдет в поисках его хоть до края света. Некоторая доля эгоизма свидетельствует о душевном здоровье. Однажды она услышала от отца слова, глубоко запавшие в память ребенка: «Камилла, говори другим людям, что тебе нравится. Жертвенность способна заразить отчуждением весь мир. Пусть люди знают, чего ты на самом деле хочешь. Нет ничего худшего, чем когда ради тебя чем-то жертвуют. Это вовсе не добрый дар, особенно для мужчины, а просто невыносимая форма шантажа».

Камилла все запомнила. В тот день отец был в дурном расположении духа. Они с Луизой поссорились. Камилла и тогда не знала толком, из-за чего. Мать вышла из комнаты, бросив на ходу: «Я и так уже стольким жертвую ради детей!»

Пустые рюмки поставлены на стол.

— Завтра сходим пообедать в ресторан.

— Но, Луи, это так дорого!

Луи рывком поднялся с кресла.

— Хорошо, если тебе так больше нравится, ты можешь остаться дома. Я возьму Поля и Камиллу.

Хлопнула дверь. Господин Луи Клодель ушел. На улице идет снег.

Камилла замечталась. Как Роден проведет этот вечер? Не могло быть и речи о том, чтобы ей побыть с ним или пригласить отобедать в ее семейном кругу. Где он может быть сейчас? Кло-Пайен, усадьба Нейбург, стала местом их свиданий. Никто другой туда не ходил. Они работали там вдвоем. Никогда еще Камилла не бывала так счастлива. Консьержке велели никого не пускать и не отвечать на расспросы. Они уходят туда вдвоем, их прячут густые заросли, деревья, дикие травы. Они разлучаются лишь на лето. Камилла не может себе позволить поехать в Вильнев, как ездила прежде, каждым летом. Вот если бы поехать туда с ним… Какое было бы счастье! Сам он часто наведывался в деревню. Порою Камиллу тянуло спросить у него о Розе, но она сдерживалась, не желая унижаться до пошлого любопытства. Он обязательно когда-нибудь расскажет ей все сам. У Родена теперь три мастерских. Камилла знала, что он становится все более знаменитым. По субботам его атакуют светские дамы, политические деятели, скульпторы, англичане, шведы, даже американцы. Все жаждут видеть «Врата ада». Камилла представляет себе, как они толпятся вокруг господина Родена. Если б они знали!..

Отец прав: она у Родена работница, модель, вдохновительница и спутница. Иногда к вечеру она едва держится на ногах. С волосами, припорошенными пылью, измазанными глиной, с застрявшими осколками камня, она бредет домой в своих сабо, шатаясь от усталости. Все тело ноет после целого дня работы над глыбой камня, а ведь она еще переходит из одной мастерской в другую. Бывает, что часами приходится позировать ему в Кло-Пайен. Он хочет ее рисовать, хочет лепить. Она ощущает потаенное счастье оттого, что служит ему натурщицей, но иногда сердце у нее щемит, вот как только что, от слов отца. Она слишком мало работает на себя. Когда она позирует, в мыслях ее оживает целый мир, населенный скульптурами. Она видит сцены, группы, бюсты — и представляет, как однажды создаст колоссальный шедевр. Но как можно не пустить в этот мир Родена, как отказать ему в том, о чем он просит?

А в другой раз он посвятил ей «Размышление» и одну из лучших своих вещей, «Данаиду». Он сделал ее, видимо, в начале весны. Ну и вид у нее был тогда! В доме было еще тепло, когда он пришел, чтобы поцеловать ее, чтобы любить. Она свернулась калачиком на диване и попросту заснула. Это было крайне глупо, комнату выстудило, и она, естественно, простудилась. А он и не подумал укрыть ее чем-нибудь, замесил глину и взялся спокойно ее лепить. Ему-то было жарко, он работал. А она, проснувшись, не могла шею повернуть — продуло… И сперва ей досталось от матери, а назавтра началась тяжелейшая ангина. Она ничего ему не сказала, но почти целый месяц ходила с кашлем, с ужасной резью в горле. Мать это ничуть не тревожило. Только Виктория усердно ухаживала за нею, когда они приехали в Вильнев, как обычно, в конце июля.

— Данаида, кто это, собственно, такая, Поль?

— Разновидность бабочки.

— Что?

— Красивая бабочка из зоны умеренного климата.

Камилла задумалась. Красивая бабочка. Меньше всего она похожа на красивую бабочку. Наверно, все-таки не она послужила моделью той Данаиде.

— А еще это — одна из дочерей Даная.

— А, понятно. И чем же они занимались?

— Все, кроме одной, поубивали своих супругов в брачную ночь.

— Как это? — потрясенно спросила Камилла.

— За это они понесли наказание в аду: они обречены вечно наполнять водою бездонную бочку. С бочкой Данаид сравнивают сердце, чьи желания ненасытны.

Камиллу пугают удовлетворенные люди. Однажды она сказала об этом Родену. Не потому ли он сравнил ее с Данаидой?.. Внезапно Камилле захотелось причинить ему боль, довести до белого каления. Кстати, она еще не разу не видела, как он гневается.

— Послушай, Камилла! — Поль уткнулся носом в Библию. — «Скажи мудрости: „Ты — сестра моя!“, признай разум родичем своим, дабы уберечься от женщины чужой, от незнакомки со сладкими речами…»

Камилла ощущает расслабленность, легкое опьянение. За обедом они пили вино, потом коньяк. Камилле хочется чего-то другого.

— «…Разве мудрость не взывает к тебе? И разум не возвышает голоса своего? На вершинах гор, что господствуют над дорогою, на перекрестках путей подстерегает она…»

— Что это, Поль? — Камилла подошла ближе, слегка пошатываясь. Выпила-то она совсем немного. Это все от усталости, и потом она так мало ела за этим долгим обедом…

— Глава седьмая книги «Притчей». Мудрость, Мудрость изображается в виде женщины. Душа человеческая, вдохновительница.

Камилла взглянула на Поля. Им всем нужна вдохновительница. Есть что-то общее у Поля, Родена, у всех мужчин, которые трудятся рядом с нею. Особый мир мужчин. Мир юношей. В конечном счете, она ничего про них не знает. Но почему же тогда она исключена также из мира женщин? Конечно, ей хорошо со старой Еленой, с Викторией, с Эжени, но вообще-то в женском обществе ей неуютно. И скоро становится скучно. Когда она рядом с отцом, или с Роденом, или в мастерской, сразу возникает ощущение свободы. Но все-таки она мужчин не знает — так, кое-что об их желаниях, и о том, что порою они становятся как дети, и бывают беззащитны, но вдруг сосредотачиваются, становятся неприступны, и вся их воля собирается в кулак, и дело поглощает их целиком.

— Поль, мне хочется пойти куда-нибудь, повеселиться! — Камилла уже знает, что если желание делать глупости внезапно нападает на нее, то следует ему поддаться, идти до конца. Она выпивает еще рюмку коньяку. — У меня все горит! Где-то внутри, в глубине! Даже странно, что пламени не видать!

Она наливает и брату, он выпивает, сам того не замечая. Она начинает пританцовывать, напевая модную песенку:

Теперь еще два шага, оборот… пол-оборота. Она икает и вскидывает свою хромую ногу в одном чулке, словно изображая французский канкан.

— Камилла, довольно!

— Да что с тобой?

— Ничего особенного. Но сегодня Рождество!

Камилла разражается своим великанским смехом:

— Ну да! Рождество! Поленья! Религия, семья, родина, та-та, та-та-та-та! — Внезапно Камилла останавливается. — Я люблю жизнь! Любовь, надежду! Без компромиссов! Жить сегодняшним днем. Я — дикарка. Дикарка…

Поль знал: когда она вот так разбушуется, ее не остановишь. И тут как раз вернулся Луи-Проспер. Они вдвоем закружились в вальсе. Камилла захлебывалась от смеха. Появилась госпожа Луиза в ночной сорочке, с шалью, накинутой на плечи. Взглянув на нее, Камилла еще сильнее зашлась смехом — безумным смехом.

— Все в порядке, мама. Она немножко пьяна.

Поль обвел взглядом своих близких. А что будет с ним самим? Сегодня он, атеист, ученик Ренана, пошел в собор Нотр-Дам, совсем недавно он слушал там «Магнификат». Как объяснить, что он ощутил некое присутствие, что сердце его пронзило ощущение чьей-то близости? Как признаться, что эта встреча сметает, как сметают сор, всю прежнюю жизнь? Со всем тем, чему его учили в лицее, покончено. Он и сейчас отчетливо видит Деву, окутанную полумраком, с ребенком на руках, и неуловимую улыбку ребенка, это обещание невинности, эту глубокую радость. Камилла смеется все громче, ну, а ему хочется плакать — плакать слезами радости. Ему хочется кричать, выплеснуть наконец из сердца весь ужас последних лет. Впервые в жизни он был обезоружен, душа его потрясена до самых глубин, что-то оборвалось в ней! Он хочет высказать все, выкрикнуть эту неукротимую надежду, которая терзает его изнутри. И он знает, что опьянение тут ни при чем. С полудня его жжет эта тайна, ощущение начала ужасного приключения. Итак, все корабли сожжены, все решено, и вот уже он тоже поднимается… Луи остановился, тур безумного вальса утомил его, и тотчас Поль подхватил сестру, и они закружились вдвоем, счастливо смеясь, как в детстве. Он пришел из Нотр-Дам, она — из мастерской, где воздвигаются «Врата ада». Оба они хранят свои тайны, ну и что с того? Нынче вечером они пьяны от счастья.