Камилла Клодель, женщина

Джакопо Кверчиа

— Вы брали уроки у господина Родена!

Камилла вопросительно взглянула на Альфреда Буше. Кто такой этот господин Роден, о котором говорит Поль Дюбуа?

В кабинете господина директора Национальной школы изящных искусств особенно душно этим утром. Камилла вся взмокла. Ее шемизетка, ее блузка с воротником и манжетами врезались в тело, платье давило на плечи. Она не осмелилась попросить у матери денег на новый костюм. Надела свой единственный более-менее приличный наряд. Плотная полосатая ткань, юбка и жакет, похожий на сюртук, придают ее облику что-то мужское. Волосы, подобранные в шиньон, начинают рассыпаться. Ей никогда не удается сохранить прическу дольше, чем на полчаса. А ведь мать десятки раз твердила ей, что нужно делать пробор посередине, туго стянуть волосы и смочить водой. Ничего не поделаешь! Камилла терпеть не может зализанные, плоские прически, как у матери. И чем старательнее она смачивает волосы, тем более непослушными они становятся…

— Господин Роден? — Камилле становится стыдно. Альфред Буше улыбается. Он тоже так думал, когда смотрел на ее «Давида и Голиафа» там, в Васси.

— Нужно будет вас ему представить. Он сам очень удивится. Что вы думаете об этом, дорогой друг? Я вскоре увижусь с Матиасом Морхардтом и как-нибудь организую это!

— У вас, несомненно, есть талант. Но идеи есть у многих начинающих. Главное — это устоять. Что касается вашего поступления сюда, я, право, не знаю, что тут можно придумать. Я не намерен производить революцию в наших мастерских. Нет, уж лучше продолжайте посещать вашу мастерскую для девушек.

Камилла охотно дала бы ему сейчас пощечину. Альфред Буше почувствовал, что девушка вот-вот взорвется.

— Не беспокойтесь, Камилла. Господин Роден тоже не учился в Школе изящных искусств. Это не единственный путь, не так ли, дорогой мой директор? Ну что ж, нам пора идти. Мы увидимся завтра с Каррьер-Белезом у Далу?

Камилла взялась за «Давида и Голиафа», чтобы унести с собой.

— Нет, барышня, оставьте их здесь. Я немножко подержу их у себя. Они мне нравятся, и я хочу кое-кому показать их.

Камилла смутилась. Ей не хотелось расставаться со своими библейским друзьями. И потом, этот господин ей совсем не понравился. Что же делать?

Они вышли в длинный коридор просторного здания. Камилла прислушалась к отдаленным звукам. Взрывы смеха, удары по камню, наверно, так стучат неловкие работники. Руку неуверенную или твердую, камень, который трескается, рассыпается, сопротивляется и упрямится, Камилла умеет распознавать издалека.

— Вы действительно не знаете, кто такой господин Роден? — голос Альфреда Буше внезапно отвлек ее. Камилла отрицательно покачала головой.

Она его заранее ненавидит. Ей незачем знать, кто он такой. Как он смеет работать в том же духе, что и она? Она, конечно же, начала раньше. Уже в шесть лет занималась лепкой.

— Ну, как бы вам его описать? Ему сорок два года. Жилось ему очень трудно.

Камиллу разбирает смех. Старик! Конечно, если он даже кое-как взялся за дело лет в восемнадцать, он работает дольше, чем она. Восемнадцать лет! Ей столько исполнится только в конце года!

— В кругах знатоков о нем с недавних пор много говорят. Госпожа Эдмон Адан… Кстати, почему вы никогда не появляетесь у нее? Я видел там и Джейн, и Виргинию, и остальных своих учениц. И вам бы следовало. Она принимает у себя знаменитостей. Три года назад она создала «Новое обозрение». Эта самая госпожа Эдмон Адан на одном из вечеров представила Родена Гамбетте. И Антонен Пруст, ну, вы знаете, конечно, министр изящных искусств, заказал Родену большой монументальный портал для музея Декоративного искусства.

Камилла, сдержав раздражение, внимательно слушала рассуждения своего старого учителя.

— Многие защищают беднягу Родена. Он выдержал немало нападок. Его первая работа, «Бронзовый век», вызвала много противоречивых суждений. Кое-кто из членов жюри считал, что он его лепил «по живому». Бедняга! Он работал над статуей полтора года, растратил все свои скудные средства. И такое ужасное подозрение! Его, бывало, доводили до слез!

Камилла посочувствовала этому старому скульптору, которого так бессовестно обидели. Худшее из оскорблений! Скульптор, снимающий слепки со стоящего пред ним натурщика!

— Наверно, это было совершенное творение, если публика и жюри подумали, что он копировал с живого тела!

— Это превосходное творение. Нужно будет обязательно показать его вам. Я помню, как часто он приходил ко мне — тогда ему было тридцать семь — совершенно подавленный. «Я дошел до предела, — говорил он, — устал, у меня нет денег». Я защищал его как мог, поскольку сам видел, что он создает статуи вообще без натуры, с поразительной точностью. Мы, трое его друзей — Поль Дюбуа, Каррьер-Белёз и я, — сообща уговорили государственного секретаря по вопросам искусств самолично явиться и восстановить истину и доброе имя этого рыжего коротышки, который творит скульптуру, как Бог.

Теперь в воображении Камиллы возник образ крошечного гнома, вроде Тристунэ из сказки. Он, наверно, хромает, как она сама. В конечном счете он вполне симпатичный, хоть и простоват немного…

— Этот скандал открыл всем, что Роден собой представляет. Недавно он отдал в Салон великолепного «Молящегося Иоанна Крестителя», а «Бронзовый век» еще два года назад отлит в бронзе. Теперь мы ждем, когда он закончит этот гигантский портал…

Они молча шагали по набережным Сены. Камилла думала об этом скульпторе, с которым ее осмеливаются сравнивать. Она не станет ждать до тридцати семи лет, чтобы начать. Она хочет продвинуться быстро.

— Кстати, Камилла, я кое-что должен вам сообщить. Я собираюсь в Италию. Мне дали Римскую премию, и я просто должен там побывать. Для меня это неожиданная оказия, чтобы спокойно поработать, поэкспериментировать. Побывать на родине Микеланджело! Мне можно будет пожить во Флоренции. Впрочем, ваш Роден чем-то напоминает Микеланджело…

Камилла в расстроенных чувствах едва прислушивалась к нему. Мало того, что ее не берут в Школу, так еще и старый друг (бедняга, ему-то всего тридцать два!) скоро ее покидает… До удрученной Камиллы слова Буше доходили не сразу.

— Именно его я хочу просить вести занятия вместо меня. Да слышите ли вы меня, Камилла?

— Простите…

— Я говорил, что как раз Родена собираюсь просить быть вашим учителем вместо меня. По-моему, он единственный гений среди нас, хотя и кажется с первого взгляда бесцветным, робким. А между тем он — величайший из современников. Его еще мало знают! Я крепко верю в него.

Настроение Камиллы испортилось. Ежели Роден делает такие же вещи, как она, куда это годится! Девушка поджала губы. Так, теперь еще и это! Шиньон напрочь развалился!

— Камилла! Эй, Камилла! Что это на вас нашло? Я за вами не успеваю! Этак вы окажетесь в мастерской раньше меня!

Камилла, извинившись, замедлила шаг.

Девушки закричали наперебой:

— Мистер Буше! Come in! Войдите! — они окружили его, поддразнивая: — You are так раскраснелись! Наверно, бежали? А Камилла — о, what a face!^[3] Фу-у!

— Господин Альфред Буше нас бросает!

— What?

Камилла со зла выпалила новость без всякой подготовки, напрямик.

— Нет, я вас не бросаю. Я скоро уеду в Италию. С вами будет заниматься Огюст Роден. Я пригласил его, и он согласился.

Девушки захлопали в ладоши.

— It’s a pleasure! — Он просто delicious, very charming! Он похож на Вулкана. You know Vulcain?^[4]

Камилла думала о Микеланджело. Как можно сравнивать этого недоноска с Микеланджело? Микеланджело — гениальный флорентиец. Правда, он тоже не блистал красотой. Даже, говорят, отличался болезненностью. К тому же Пьетро Ториньяно ударом кулака изуродовал его еще больше. В семнадцать лет ему сломали нос, в садах Лоренцо Великолепного он пережил унижение. С виду он не был приятен, наоборот, почти безобразен. Это и все, чем они похожи с тем неизвестным? Огюст Роден — и божество скульптуры? Нет, нет и нет!

— Ну и характерец у вас, мадемуазель Камилла! — Альфред Буше пытался ее унять. — Камилла, успокойтесь! Я не забуду о вас. Буду писать вам о новостях, присылать открытки с вашим Микеланджело. Я ведь верю, у вас есть дар. Не навредите ему своей несдержанностью. Ведите себя не как светские люди, а как настоящий художник. Нужно много времени, выдержки и смирения, чтобы хоть отчасти приблизиться к свершению замысла. Красота, как и Смерть, требует длительного знакомства. Я приду попрощаться с вами, барышни, перед отъездом.

— Господин Буше, господин Буше, погодите, мы забыли! Простите, sorry… Камилла! Про нее написали в журнале!

Все вскакивают с мест: одни — чтобы показать статью, другие — чтобы посмотреть.

— Ну-ну, не толпитесь! Дайте дышать! — Девушки столкнулись лбами, стремясь все разом прочесть статью. Взрыв смеха!

«Майский Салон 1882 г. Бюст старой женщины. Выполнен в гипсе, работа мадемуазель Камиллы Клодель. Это значительное произведение, плод серьезных размышлений».

Камиллу впервые упомянули в журнале, а ей ведь далеко не тридцать семь лет!

Альфред Буше поглядел на нее. Он мог бы сказать ей, что сделанный ею бюст старой Елены предвещает рождение великого скульптора, но решил не торопиться: она слишком легко заносится. Она столько часов провела, делая набросок за наброском, гипсовые отливки, ну, а теперь она торжествует.

Буше хорошо относился к Джейн, Виргинии, Нелли. Но Камилла… Она станет одним из величайших художников эпохи, если только не… Порой ему становилось страшно. Его пугали ее темно-синие, почти черные глаза, ее неприспособленность к обыденной жизни. Пугало ее семейное окружение, эта косная, лишенная дара понимания семья. Пугал вечно отсутствующий отец. Пугал юный брат, завороженный ею, повсюду следующий за нею. Что из нее получится? И как его друг, Огюст Роден, такой робкий, справится со столь необузданной, цельной натурой?

— Mister Alfred Boucher, would you like a cup of coffee?^[5]

— С удовольствием!

Он любил их, ему нравилась эта мастерская, полная женского веселья, но только теперь он понял, что прежде всего ему захочется поскорее увидеться вновь с Камиллой. По сути, это не он ее учил, а она, сама о том не подозревая, научила его кое-чему. Великолепные моделировки, законченные эскизы, открытия, которыми она делилась, по-своему изображая руку или ногу… Почему бы сегодня, накануне разлуки, не признаться себе в этом легком пристрастии к девушке, в том чувстве, с которым он наблюдал, как ее большие ладони гладят, разминают, формуют глину… И потом, ее поразительное лицо и взгляд — самый потрясающий взгляд, когда-либо обращенный к миру и виденный миром… Он был счастлив, что судьба отрывает его от нее. Иначе он мог бы влюбиться! Она слишком вспыльчива, слишком сильна, личность ее слишком неординарна… Другой такой не существует. Пустыня, отказ от себя — до самой смерти… А между тем сейчас, в ясном свете поздней весны, она улыбнулась ему. Улыбка нежная, робкая, как будто хочет сказать: «Извините, я так хочу, чтобы вы простили меня!» Улыбка ласковая, невыносимая, прелестная. Его потянуло крепко обнять ее, впиться в этот презрительный, девственный рот, как в наливной, спелый плод.

— Что-то вы рассеянны, господин Буше. — Чудесный у нее голос, чуть-чуть хрипловатый. — Скажите, ведь Джакопо Кверчиа было около девятнадцати, когда он познакомился с Микеланджело, не так ли?

С чего бы вдруг заговорила она об этом?

— Да, он страшно тревожился, ожидая суждения старого мастера, и тот похвалил его.

Камиллу не оставляла задумчивость. Вряд ли она слышала болтовню подруг.

— Камилла, Кам! Если бы ты чаще выезжала в свет, то познакомилась бы с Огюстом Роденом. Он очарователен, но робок, до чего робок! С трудом подбирает слова. Yes, but he’s got blue eyes. He can’t see anything. He’s myope. What… But what marvellous hands…^[6]

Камилла резко отставила чашку и натянула свою рабочую блузу.

— Камилла, да отдохните же немножко!

— Камилла, или Джакопо Кверчиа из бедных. Входите, пожалуйста, господин Роден!

Альфред Буше укоризненно посмотрел на девушку; она издевается, дерзит, она неумолима. Нужно будет предупредить друга: эта ученица не похожа на прочих. Трудненько будет ее задобрить. Пока она не испытывает доверия, набрасывается, как дикий зверь, но потом какими одаривает сокровищами щедрости, нежности… Если она вас признает, то отдаст все.

— Дорогая Камилла…

Альфред Буше встает, прощается с девушками. Потом вдруг втихомолку подкрадывается к Камилле.

— Io so… Michel Angelo! Sei Jacopo Quercia. Ma sei una bella…^[7]

Он делает несколько танцевальных па и выходит под смех девушек. Камилла бросает ему вслед:

— Прощайте, господин Ангел!