Камилла Клодель, женщина

Маленькая хозяйка замка

Ледяная белизна. День — словно чистая страница.

Камилла раздумывала весь день. Долго, долго гуляла, много часов. Несколько недель все шло как придется. Сегодня она пришла к окончательному решению. Ей потребовался не один год — вот уже второй скоро протечет между пальцами. Она ничего не делала: потребовалось время, чтобы восстановить порванные бурей снасти на корабле, вновь связать жизнь, петлю за петлей. Смерть не пожелала принять ее, приходилось насильно свыкаться с жизнью, заново начинать жить. Камилла вновь поднимала голову. Силы мало-помалу возвращались. Ей исполнилось двадцать семь. Месяц январь приходил к концу. Она чувствовала близость весны и под ногами, и во всем теле, хотя Город еще укрыт огромным белым покрывалом тишины. Нескоро вернулась к ней способность подниматься по утрам и находить вкус в дневных часах.

Роден часто приезжал в Азэ-ле-Ридо. Работал мало, через силу. Их не видели вдвоем ни в гостиных, ни на выставках. Родители Камиллы сочли ее отъезд новым сумасбродством. Барышня удалилась в деревню, чтобы лучше работалось. Ни разу мать не написала ей. Камилла поддерживала переписку только с братом. Нужно будет когда-нибудь рассказать ему все — а может, не нужно? Почувствовав себя достаточно окрепшей, она рискнула съездить в Париж. Отец нашел, что она выглядит плохо. «Деревенский воздух тебе на пользу не пошел. Наверно, ты и там сидишь взаперти и все работаешь. Могла бы и не уезжать из Парижа…»

Она видела, как опечален отец. О его дочери больше не говорили в Париже. Он конечно же надеялся, что она прославится, но о ней, казалось, забыли, а она прекратила борьбу. Ему такая позиция казалась слабостью. «Нужно сражаться, Кам! Нападай, не давай наступать себе на пятки!»

Ей хотелось объяснить ему, до какой степени ей чуждо парижское общество. Важнейшей задачей было восстановить внутренний мир, как-то составить скудные осколки прошлого. Она выглядела очень подавленной. Но час наконец настал. Нет, она не намерена становиться второй Розой! Она приняла решение, спасибо маленькой хозяйке замка.

Пока Камилла болела, белокурая девчушка приходила каждый день. Поначалу госпожа Курсель пыталась ее прогонять, опасаясь, что вид ребенка разбередит свежую рану — в первые дни Камилла плакала, завидев ее. Девочка, приветливо махавшая ручкой, виделась ей словно на расстоянии, сквозь дождь. Понемногу Камилла свыклась с ее присутствием, с цветами, которые приносила малышка. Однажды та принесла лесной земляники. А позже, осенью, они стали гулять вместе, подолгу, и маленькая ручка поддерживала Камиллу, еще нетвердо державшуюся на ногах.

Поначалу Жанна — ее звали Жанной — говорила мало. Наверно, ей велено было не утомлять молодую даму. Но день ото дня она набиралась храбрости и стала задавать бесчисленные вопросы, требуя немедленного ответа. А однажды она пришла, когда Камилла, еще не вполне здоровая, отдыхала в плетеном шезлонге; девочка стояла и смотрела на нее, пока она не открыла глаза. А тогда малышка протянула ей карандаш и листок бумаги: «Научи меня! Ты-то умеешь… Научи!» Камилла слабо взмахнула рукою, отказываясь, но вид протянутой ручонки, выражение лица Жанны, широко открытые глаза, мечтательные, ждущие рисовального волшебства, — этому трудно было сопротивляться. Камилла села поудобнее и начала рисовать. Это заняло весь день до вечера. Девочка обегала дом в поисках бумаги. «Еще, Камилла!»

— Да мне уж не видно ничего!

И лишь после захода солнца малышка отпустила ее. У Камиллы болело все, что только могло болеть. Рисунки Жанна утащила с собой, как бесценное сокровище.

На следующий день сцена повторилась, но теперь Камилла оговорила перерывы, заявив, что ей требуется отдыхать хотя бы в час полдника.

День за днем девочка усваивала уроки и уже осмеливалась сама изображать то животное, то цветок. Однажды Роден застал их обеих, склоненных над столом, — темноволосую девушку и белокурую девчушку. Головы их соприкасались — над рисунками, карандашами…

— Это что такое? — Роден побледнел. Девочка протянула ему великолепный, очень точный рисунок: взъерошенный заяц.

Этого зайца она обычно приводила с собой; он звался Фуфу и любил прыгать по рисункам или обгрызать их, к великому негодованию Камиллы.

— Огюст в жизни не сумел сделать рисунка, хоть наполовину столь же удачного. А ведь я хотел, так хотел научить его… видеть Красоту…

Камилла подняла голову. Как он взволнован! Что за недомыслие! Нашел момент, когда заговорить — с ней! — о своем сыне, о сыне Розы, бездельнике, который пропивал все его деньги, распутничал, а она…

Он пробормотал: «Прости, Камилла» — и вышел. В окно она увидела, как он стоит на мостике, облокотившись о перила, и следит за течением воды.

— Скажи, как ты думаешь, господин Роден унесет мой рисунок? — маленькая ручка потянула ее за юбку.

— Да, конечно, милая моя, — ответила Камилла и погладила ее по щеке.

А потом настал момент, когда она смогла вернуться в Париж. Париж! День рождения, двадцать шесть лет. Ей пришлось принуждать себя, она едва усидела за семейным столом, хотелось плакать. К счастью, там была Нини, Эжени. Камилла ничего ей не сказала, но Эжени все поняла и так. У Камиллы далеко не все было в порядке. Был снег, торжествующая белизна января. Но она уже воспринимала другие краски. Год назад был такой вечер… Долгие прогулки вдвоем, с молодым человеком. С ним она начала вновь ощущать желание, вкус к работе. Она уже встречалась с ним у Малларме. Общие друзья — супруги Годе — представили их друг другу.

Был такой же день, как сегодня, все было чистое, как неисписанный лист, еще девственное. В кафе сидели художники, журналисты, — богемные весельчаки. Клод Дебюсси познакомил ее со всеми. Кое-кто зубоскалил: «Однако ты себе нашел знаменитую подружку!»

— Она — скульптор.

Они были молоды, почти ровесники, познакомились лишь недавно, однако беседовали, как близкие друзья, и обнаруживали сходство увлечений. Особенно их сближал Хокусай. Клод был человеком богемы, Камилла, еще неокрепшая до конца, склоняла ему голову на плечо. Она заново научилась смеяться; впервые за долгие годы она избавилась от тишины мастерской, от тревог Родена, от заказов господина Родена, от патриархата. Она обнаружила, что еще молода, ей всего двадцать шесть. Клоду было двадцать восемь. Она разглядывала темную челку, скрывавшую шишки у него на лбу, его темные, ночные глаза, восхищалась его руками, ловкими и нервными.

Камилла наконец рассталась со старым замком, с жизнью затворницы. Клод стал ей близок, как брат. И хотелось ей жить, крепко стать на землю обеими ногами, пусть она и хромоножка, хотелось взлететь…

— Что ты такое рассказываешь, Клод? — она чуть не задохнулась от смеха. Он был в долгах как в шелках, пришлось уехать из Рима до окончания срока поездки, полученной им в награду; но он был полон энтузиазма, вибрировал, увлекался, у него не бывало задних мыслей.

Камилла смотрела на него — желтоватое лицо, всклокоченная шевелюра, черные зрачки, — описывая ей мелодию, он был как охотник в засаде: виолончели ведут низкую ноту, ммм-мммммммм, потом вдруг он мяукал с закрытым ртом, шлепал губами, танцевал, смеялся, и смех у него был диковатый…

Камилле было легко, захотелось тоже размяться. Они вышли вдвоем, он захотел ее проводить. День был белый, тротуар скользкий как каток, и он был пажом при ней, пажом и охраной…

Они встречались часто, по сути, не расставались. Как, неужели она знает, кто такой Тернер? Но откуда? Его удивляла ее культура, разнообразие знаний. Репродукции Тернера она видела благодаря своим подругам-англичанкам. Роден также говорил об этом художнике, но без особого восторга. Хотя Роден и был ближайшим другом Клода Моне, свой поиск в искусстве он вел в ином направлении. У него был свой путь, и, по его мнению, не было ничего общего между ним и творчеством тех, кого с недавних пор называли «импрессионистами». В любом случае, скульптура и живопись — два совершенно различных вида искусства. Роден редко появлялся у Малларме, почти не посещал других художников: он занимался скульптурой… Он разменял уже шестой десяток, и теперь не отходил от глины: знал, что идет теперь по склону вниз. Иногда его одолевало отчаяние: ах, ну почему он начал работать только в тридцать семь лет?

Рядом с Клодом Дебюсси Камилла снова почувствовала себя молодой. Тернер был не единственной точкой соприкосновения между ними. Был еще Эдгар По. Порой, когда Дебюсси бывал слегка навеселе, он вдруг спрашивал, нет ли новостей от ее «старичка Клингсора». Тогда Камилла прикрывала глаза и ничего не отвечала. Ему казалось, будто на эти мгновения она умирала. Он водил ее к Веберу, на Королевскую улицу, где собиралась элита мира искусств. Однажды Камилла встретила там Марселя Пруста. Но Клоду, к ее удивлению, было там не по себе, он оказался неуклюж как медведь. Они с господином Прустом даже не нашли общих тем для разговора!

Однако она предпочитала ходить к Рейнольдсу, в американо-ирландский бар. Туда наведывался Тулуз-Лотрек, там бывали спортивные парни, жокеи, тренеры, там играла музыка: англичанка с сыном и банджо. Оказывается, и другие женщины, не она одна, жили не по общим правилам. Женщины, которые сражались с жизнью в одиночку. Что ей довелось вынести, этой женщине с усталыми глазами, аккомпанирующей своему темнокожему сыну? Камилле хотелось поговорить с нею, но она не решалась. Та глядела на нее несколько свысока. Для нее, игравшей ради пропитания каждый вечер, эта молодая пара, которую ей полагалось развлекать, должна была представляться образчиком счастья и довольства. Поняв это, Камилла перестала бывать у Рейнольдса. К тому же там она больше не чувствовала себя в своей тарелке. Выкрики, смех бульварных девиц, женщины полусвета, содержанки, которые похотливо распускали свои сальные перья, — это также было не для нее. Изысканное общество, светские дамы, бывавшие у Вебера, наоборот, окидывали ее пренебрежительными взглядами.

Больше всего ей нравилось гулять вдвоем с Клодом, слушать, как он играет, ходить на выставки, вместе восхищаться какой-нибудь работой Хокусая. Они навещали друзей Клода, супругов Годе, те всегда встречали их приветливо. Там она садилась тихонько в уголке и рисовала, слушая его музыку.

Камилла отходила от роденовской техники, от строгих контуров, пропорций, моделей. Общаясь с Дебюсси, она осознала, что не только ее одну захватила тайна невысказанного. Туманная дымка вместо отчетливых контуров, право на то или иное преображение реальности…

У Хиросигэ, современника Хокусая, дождь мог превратиться в серебряные нити, в белую дымку, тающую, не доходя до земли, или просто в сеть параллельных линий…

Целыми часами они простаивали перед гравюрой Хокусая. Огромная волна, изображенная художником, раскатывалась перед ними в удивительной перспективе. «Дождь из мелких капель, каждая из которых имеет форму птичьего когтя». Слишком тяжелая голова на слишком тонком стебле…

Камилла с каждым днем все сильнее худела. Лицо ее приобрело ту чувственную бледность, которую можно видеть на гравюрах великого японца. Годе сообщил Дебюсси, что она одна работает прямо по мрамору. Как она справляется? Какой потрясающей силой веет от ее прохожей «Незнакомки»! Чудится, будто та идет по жизни, оставляя за собою след, и всякий увидевший не в силах забыть, и словно впадает в недуг. Сладость жизни, но без самой жизни, Мечта, сплетенная с Небытием, а улыбка… Улыбка переворачивает душу!

Однажды вечером они немножко выпили. Он пошел ее провожать. Настроение было неопределенное. Лунная ночь, на дороге гололедица. Они смеялись, скользили, как на коньках. Она сама не заметила, забыла, как начала невпопад отбивать ритм, когда он напевал какую-то мелодию. Ей вздумалось повальсировать; никогда прежде подобная блажь не приходила ей в голову. Клод обхватил ее, и они закружились по белой дороге. У нее подвернулась нога, та самая, хромая, и он удержал ее, прижав чуть сильнее. Она очутилась в кругу его рук, но осталась неосязаемой; шиньон распустился, длинные волосы рассыпались по плечам, снег припорошил их, как бледное золото; она отводила растерянный взгляд. Она была похожа на Лигейю, Мореллу, на героинь Эдгара По, казалось, что она несет в себе смерть, предвестие смерти, словно призрак этой ночи, и он крепко держал ее, будто боялся, что она исчезнет — истает легкое облачко, и нет ее. Он приостановился на мгновение, танцующая пара застыла на грани возможного и невозможного, и он прошептал, склонившись к белым, дрожащим губам:

— Вот я обнял тебя, и ты стала такой немыслимо прекрасной! Ты так прекрасна, как перед смертью…

Он не сразу отстранился от нее. Ее глаза расширились от страха, глаза безумной, да, именно безумной… Она видела нечто, где-то далеко впереди, угадывала что-то… «Никогда больше! Никогда больше!»

Вдруг она бросила ему обидные слова и ушла. Ушла, прихрамывая, растрепанная, почти бегом. Растаяла, как снег, среди снега, словно видение. Его «мечта о мечте!»

День был такой же, как сегодня. Все в инее. Камилла и тогда стояла перед зеркалом. Всю ночь промерзла, скорчившись, стуча зубами, а утром уехала в Азэ-ле-Ридо. Ровно год назад. Она уже не могла сказать наверняка, действительно ли пережила эту сцену или ей все приснилось? Только одно достоверно: в тот вечер она внезапно оставила Клода.

Музыки не стало. Замок был пуст и печален. В этот день Камилла готовилась покинуть господина Родена. Жизнь нужно было переписывать заново.

Ей почти двадцать восемь. Ни одной новой скульптуры, ни одной выставки. Пора настала. Безумная усадьба Нейбург с ее зеркалами, замок Ислетт — все это она решилась покинуть. Как и год назад, она застыла одиноко посреди комнаты, но сейчас ей не предстояло ехать на рассвете в Азэ-ле-Ридо. В зеркалах она видела свои отражения. В руках — узел с вещами, темная пелерина давит на плечи. Пора уходить. Большая комната… Внезапно она остановилась, ей послышался голос, читающий вслух:

«Красота недолговечна. Лишь несколько месяцев длится подлинная юность, когда тело, полное свежих соков, выказывает себя во всей гордой соразмерности, когда любви боятся — но и призывают ее. Не говоря уже о тех изменениях, которые влечет за собою материнство; любовное томление, жар страсти делают ткани дряблыми и искажают контуры. Юная девушка становится женщиной; это другая разновидность красоты, тоже превосходная, однако менее чистая…»

Это его голос. Она когда-то это слышала здесь. Но теперь больше не прислушивается. Он рассуждал, она внимала: ей все это казалось превосходным. Но только сейчас она по-настоящему постигла смысл — да это же просто смешно! Он говорил глупости! Менее чистая, менее чистая! Что это должно означать? А страдания? А многотерпеливая любовь? А Прекрасная Оружейница? Или полное нежности человеколюбие?

— Ну хорошо же, господин Роден! — Она выпрямилась, скорчила гримасу отражению в зеркале. Надела высокую шляпу-цилиндр. Роден забыл его здесь, и она передразнивает его, гримасничает — наконец-то к ней вернулась былая злость.

Маленькая хозяйка замка, чудная мордашка, Камилла научила ее лепить, обрабатывать глину. И однажды, да, именно там она приняла окончательное решение. Они с Роденом работали над образом Бальзака. Год назад, летом 1891-го, он получил заказ на колоссальную статую Бальзака. Он искал натуру в Турени, а она читала ему вслух целые страницы и, как обычно, спорила с ним. Она увлеклась так, словно речь шла о ее собственной работе, словно этот заказ доверили ей; и вдруг заметила, что малышка стоит позади нее. Рассерженная оттого, что о ней забыли, ревнуя к господину Родену, она передразнивала его, принимала его позы, озабоченно прикладывала палец ко лбу, кривила рот.

Камилла с большим трудом удержалась от смеха. «Суета сует!» Она сама точно так же стояла позади него. Но чего же еще ожидать? Она ничего больше не создавала, не исполняла никакой работы. Чем же тогда она отличалась от Розы?

— Я уезжаю в Париж.

Она прервала его увлеченную речь, как отрезала. Взяла девчушку на руки:

— Ты будешь приезжать ко мне, верно, моя добрая кумушка? Только там и можно заниматься скульптурой, не так ли, господин Роден?

«Я подсказал ей, где она сможет найти золото, но то золото, которое она найдет, заключено в ней самой…»

Она приподняла цилиндр:

— До свидания, господин Роден!

Едва год минул с такого же белого дня, когда она, разбитая, покинула того, другого.

— До свидания, господин Дебюсси!

Вечная беглянка. Неужели она обречена навеки оставаться беглянкой? Она подхватила узел с вещами. Еще она забирает своего «Шакунталу», хоть он и тяжелый. За всем прочим зайдет когда-нибудь попозже. Она уже сняла себе мастерскую. Новый адрес: Камилла Клодель, Итальянский бульвар, 113.

Три года молчания позади. Она закрыла за собою дверь.