Камилла Клодель, женщина

Она

Солнце рано встало в то утро. Камилла не изменила вильневским привычкам. Только здесь гулять негде. Скоро молочник заменит пустые бидоны на полные. Они звякают, словно большие надтреснутые колокольцы. Камилла на мгновение вспоминает про больших коров на Брессе. Тяжелое одеяло топорщится, кажется, что у нее вырос толстый живот. Камилла потягивается, отталкивается от кровати ступнями, проводит рукою по ноге. Ей нравится выявлять формы собственного тела. Она достает рукой чуть пониже колена. Склонившись, как будто собралась сорвать цветок, она ухитряется даже коснуться ступни, пощекотать ее; потом рука снова тянется вверх, палец скользит по коже, описывая круги по гладким бедрам. Она слегка приподнимает и подтягивает рубашку. Вот плотная ягодица. Камилла ощупывает ее, пытается понять, каков ее контур, возвращается к колену, потом медленно запускает руку во впадину паха. Как-то утром она обнаружила, что такое поглаживание — вот любопытно! — доставляет огромное удовольствие.

Она поддергивает ночную рубашку еще выше, не глядя. Ее глаза устремлены в потолок, пока она ощупывает зарождающиеся, уже округлившиеся груди. Там она не задерживается, ей мешает странная неловкость. Однажды она захочет лепить обнаженную человеческую фигуру. Но кто будет позировать? Она даже на себя голую не осмелится взглянуть. Впрочем, она так любит ощупывать округлости костей, кожу, суставы, все части своего тела, что сумеет воспроизвести их по памяти. Она растягивается на кровати, чтобы достать ситцевую рубашку, потом накидывает сверху что-то шерстяное. Нынче утром холодно. Близится зима. Скоро дни станут слишком короткими. Придется рисовать при лампе в общей комнате. Маленькая пристройка в глубине сада будет освещена лишь несколько часов, там будет становиться все холоднее, а замерзшая глина станет враждебной. Пальцы закоченеют. Камилле не нравится долгая зимняя спячка, когда все формы умирают, свет уходит. И потому она поспешно встает, натягивает шерстяные чулки, нижнюю юбку, шерстяное платье, жакетку, шаль, берет в руку туфли и потихоньку спускается с лестницы. Дверь родительской спальни закрыта. Ее подташнивает при мысли, что когда-то придется лишиться удовольствия просыпаться одной по утрам. Как можно всю жизнь просыпаться рядом с кем-то? Самое главное — быть наедине с собой, когда открываешь глаза…

Камилла добирается до кухни, осторожно переставляет бутылки с молоком, наливает себе большую кружку. Шалью закутывает горло. Молоко утоляет жажду, ей холодно, но мало-помалу тело ее распрямляется, разминается. Камилла осторожно вдыхает воздух сада. Природа тоже начинает согреваться. Она никогда не забудет этой бодрящей кровь своей скромной земли. Медленно идет она по саду, открывает бесшумно дверь пристройки. Лучи солнца падают сбоку на «Давида и Голиафа», которых она собирается закончить. Она останавливается, словно боясь помешать завершению боя. Давид как будто только что взмахнул рукою, отрубая голову Голиафа. Как передать испарину? Может, подобрать материал, чтобы блестел, что-нибудь, скажем, слоновую кость — сделать, как в жизни, лучше, чем в жизни! Твердое вещество, без всего, что внутри… Она счастлива, что ей удалось сделать скульптурную группу.

Теперь Камилла знает, что многое может. Она не хочет больше прерывать занятия скульптурой. Солнце все ярче золотит ее творение. Камилла еще ничему не училась, ее снедает жажда знаний; она вспоминает вчерашний приход Альфреда Буше. Он явился после полудня, позавтракав. Кофе, ликер… Девочка изнемогала. Она испытывала отвращение к этому человеку, который тратил время на изъявления вежливости. Она предпочла бы немедленно потащить его в свою садовую пристройку. В то же время она помнила, что пригласил его отец, это ее отец высказывал суждения, принимал решения. Отец сидел в высоком вольтеровском кресле в гостиной, окнами в сад; сдержанно-учтивая мать, вся в черном, никогда не позволяла себе сидеть, принимая гостей… И еще потребовалось, чтобы Луиза сыграла свою пьеску на пианино. Поль улучил момент и улизнул. Он знал, какова Камилла в приступе ярости, и боялся, что мнение, высказанное господином Альфредом Буше, специалистом в данном вопросе, будет иметь сокрушительные последствия. И потом ему было просто страшно. Мало ли что может натворить Камилла, ежели разбушуется?

Господин Альфред Буше, ножанский скульптор, не нравился Камилле. Если бы он был настоящий художник, он понимал бы, как важно ей узнать приговор. Камилла стояла, прислонившись спиной к буфету. Большая девочка, а вела себя, как ребенок, который не решается выпустить из рук вещь, служащую опорой. Отец расспрашивал о столичных новостях. Ну когда уже они отправятся в мастерскую? В ее пристройку! «Ну, поднимайся, — твердит неслышно Камилла. — Умоляю тебя! Ну пожалуйста! Меня сейчас даже Париж не интересует. Иди посмотри на мою скульптуру!» Однако ей приходится слушать…

Какой-то Огюст Роден, никому не известный, стал причиной скандала. Он вернулся из Бельгии. Два года назад, в 1877 году, он выставил в Салоне «Бронзовый век» — свою первую большую скульптуру. Ему тридцать семь лет. Работа настолько совершенна, что жюри обвинило его в том, что он изготовляет статуи по слепкам с живого тела. Отец спросил, что это значит. Альфред Буше поясняет: «О, в наше время это распространенный прием. Скульпторы напрямую делают слепки с частей тела живой модели. Это ускоряет работу!»

— Это нечестно! — кричит Камилла. Или ей кажется, что кричит, ведь у нее даже губы не шевельнулись. Как можно называться скульптором при подобных уловках! Тогда печь статуи не труднее, чем пирожные! Льешь себе тесто в приготовленную формочку. Немножко подождать, раз — и готово: форма подана на блюде! А как же прямая работа с камнем, а модель из глины? Она никогда не станет печь пирожки. А тот еще и старый к тому же! Тридцать семь лет! Они и в самом деле могут терять время. А она-то, она ждет со всей страстью своих четырнадцати лет!

— Наконец, — продолжает Буше, — это взбудоражило весь круг, впрочем, весьма узкий. Скульптура интересует отнюдь не многих…

И снова они набрасываются на столичные дела.

— Госпожа Эдмон Адан недавно начала издавать «Новое обозрение»… Все мечтают посетить ее салон. Леон Гамбетта не пропускает у нее ни одного обеда…

Они всё говорят, говорят.

— Коммуна? Понимаете, прошло уже восемь лет… В конечном счете, все зависит от политических кругов…

Камилла смотрит на ликерные рюмки на столе перед ними — одна, две, три, четыре… Только не швырнуть это им в лицо. «Господи! Сделай так, чтобы искушение минуло меня! Господи…» Она держит руки за спиной, прижимает к дверцам буфета. У нее умные руки. «Умницы…» Хотя бы сегодня.

Наконец отец поднялся, с нежностью поглядев на дочку.

— Что если мы пойдем побеседовать с художниками о художестве?

Камилла заливается краской. Вот они уходят: Камилла, господин Альфред Буше, отец… Они идут через сад.

Никогда еще Камилла не замечала с такой тщательностью подробности садовой дорожки, цветы, заржавленную ручку двери. Она открыла дверь и отошла в сторонку. А Буше вошел, прикоснувшись к волосам, как будто снимал шляпу в знак уважения, и долго смотрел на «Давида и Голиафа», долго и молча. Камилла взмокла, словно ей прямо на голову вылили ведро воды. Потом он не спеша подошел ближе, обошел вокруг скульптуры и остановился. Камилла уже ничего не видела. Луи-Проспер смотрел на Камиллу. Ее чудесные темно-синие глаза были широко раскрыты. Как будто у ясновидящей, которая прозревает нечто ужасное в своем будущем. Неожиданно ему стало страшно за дочку. Хоть она и закрутила волосы наподобие шиньона, ему она представлялась еще маленькой девочкой. И лента повязана по-детски. Она держалась прямо, очень прямо. Гордые губы стиснуты. Но особенно пугали его глаза.

— Это просто поразительно. Контраст теней, сила. У нее есть дар чувствовать жизнь. Это для скульптора самое главное. Можно сказать, она соревнуется с Роденом… Ей нужно ехать в Париж. И поскорее. Хотя, конечно, вам решать… Это трудное ремесло для одиночки. Кроме того, нужно добиться возможности выставляться в Салонах, получить рекомендации. Я мог бы помочь, но это такая малость… У меня самого дела неважные. Что касается Родена, пока не будем говорить об этом. Еще рано! Я знаю, она храбрая, но — женщине я бы отказал сразу, хоть у нее и гениальное дарование, а может быть, именно поэтому. Колен говорил мне, что она взрывается по пустякам. Я сам только что наблюдал за ней в гостиной. Ее трясло. А между тем это занятие требует терпения. И потом, — добавил он, погладив девочку по щеке, — она когда-то выйдет замуж.

Луи-Проспер и Альфред Буше вышли. Камилла последовала за ними.

Не дойдя до дверей, она возвращается. Выйти замуж. Женщина. Она слышит такое в первый раз. Женщина! А как же скульптура? Вдвоем они их всех повергнут, этих мужчин, которые никогда не выходят замуж. Или нет?