Камилла Клодель, женщина

Кло-Пайен

Решетка заржавела. Табличка с надписью «Сдается» качалась под порывами весеннего ветра. Роден на мгновение взял Камиллу за руку — и это все. На людях они держались чрезвычайно целомудренно. Неосознанно, не сговариваясь, они вели себя очень просто, ходили бок о бок, работали бок о бок, но не позволяли себе неуместных жестов. Камилла больше не разрешала Родену цеплять на дверь записку «Господин Роден вышел» — бумажку вроде той, что сейчас качалась у них перед глазами. Туманная, сумрачная весна…

— Ну, пошли, — порой господин Роден обращался к ней запросто, как к товарищу. Они толкнули решетку — двое детей, вступающих в зачарованное королевство. Прежде чем закрыть калитку за собою, Роден снял табличку. Камилла рассмеялась, для виду запротестовала. Роден приложил палец к губам: «Тс-с-с!»; вид у него таинственный, табличку он унес, сунув под мышку. Травы разрослись очень пышно, кустарник наполовину скрывал старый дом. Никто не откликался на их зов. Заброшенное, меланхолическое жилище как будто ждет их. Тернии, сорные травы, дикие цветы. Камилле припомнилась долина, описанная в пятой песни «Ада».

Вот они уже у входной двери. Массивный ключ поворачивается в тяжелом замке, двое входят. Комнаты, комнаты одна за другой, без конца. Потолки кое-где обвалились; позолота, потемневшие зеркала, — двое уходят все дальше и дальше, все вперед, изредка оборачиваясь и храня полное молчание. Господин Роден и Камилла лицом к лицу в большой дальней комнате. Высокий камин, окна, почти непрозрачные от пыли, и повсюду зеркала, огромные позолоченные зеркала, покрытые пылью. Камилла прислоняется к камину, Роден идет к ней; она видит множество своих отражений, видит — три, нет, четыре его фигуры, а вон там еще три других, и все они приближаются к ней. Она не шевелится, чувствуя, как он близок — близок к ее желанию. Давно уже им едва удавалось только поцеловаться украдкой. После того грозового вечера пришлось готовиться к майскому Салону, потом были выставки, визиты министров, был «Поцелуй». Сколько раз после первого порыва любовной бури они сумели встретиться по-настоящему? А сейчас она видит его голову, его прекрасную голову с полными губами, прямым носом, его ноздри трепещут; она вдыхает его запах, для нее это — лучший из ароматов… Он мягко коснулся ее. Рука его ложится на ее шею. Он медленно расстегивает платье и обеими руками дергает крючки корсета, чтобы высвободить тяжелые груди. Камилла пробует ему помочь.

— Не шевелись, дай мне полюбоваться. Я сам… — Он не устает созерцать ее. Уже так давно, так давно он не мог остаться с нею наедине. Теперь это все для него — ее великолепные груди, ее властные, яростные или робкие бедра, ее гордая голова, ее глаза, в которых светится ум. Ибо она умна, и в глубине души это его порою пугает. Она умнее его, у нее сильнее развита интуиция. И читала она намного больше, чем он. Иногда он завидует и ее молодости, и даже неосознанности силы. Ему страшно подумать, что она будет судить о нем и, возможно, в один прекрасный день перестанет им восхищаться и больше не будет одаривать его по-детски восторженным взглядом, как сейчас. Это полное, глубокое доверие. Он смотрит на нее и чувствует, что в этот момент она отдает ему все, всю душу свою. Он бережно касается ее грудей, и они сразу же поднимаются, напрягшись. Ему еще не доводилось видеть тело, настолько отзывчивое к любви…

Родену случалось обладать женщинами безнадежно глупыми, будь то хоть светские дамы, хоть натурщицы — воспитание и образование ничего не меняли. Несмотря на роскошь их плоти, от шалостей с ними ничего не оставалось ему, кроме пресного, грустного привкуса. Неожиданно оказалось, что ум предъявляет к плотской любви свои требования: нужно было смотреть, исследовать, во всяком движении выявлялась духовная подоплека. Ее живот словно обладал собственной речью, отзываясь на прикосновение рук, потому что она сама говорила с ним. Ноги были словно живые существа, потому что она сама, его Камилла, могла многое сказать. Склонившись, он приник губами к ее груди. Она застонала:

— Не здесь…

— Не бойся! Сюда никто не придет. Я преклоняюсь перед твоим телом не только из-за того, что форма его совершенна. Главное душевный огонь, озаряющий его, Вот почему я посвятил ему «Мысль».

Платье соскальзывает на пол, она уже обнажена. «Не шевелись!» Опустившись на колени, он снимает с нее ботинки, стягивает чулки. Он хочет посмотреть, как она стоит, прислонившись к камину, принадлежащая ему одному, он хочет все вместить, охватить взглядом поэта, измерить и постичь ее, отданную в его, и только его руки, ангела, распластанного на камне, как будто сбитого с небес на землю, и руки ее — как сломанные крылья, последним усилием пытающиеся взлететь… Женщина-Икар.

— Я понимаю древних греков. Они любили и уважали природу и самозабвенно высказывали свое почтение к плоти. Глупо думать, будто они ее презирали. Ни у какого другого народа красота человеческого тела не вызывала такой чувственной нежности. Ты создана для того, чтобы тебя изображали скульпторы. Если бы у меня хватило таланта, я сделал бы с тебя античную статую, Венеру. В любой форме, которую они моделировали, сквозит экстатическое движение.

Роден прослеживает очертания тела. Изгиб бедер, впадинка между бедром и животом. Он обнимает поясницу, ощупывает ямочки на ягодицах, возвращается к животу, ощущая под рукой едва уловимые толчки… Камилла безмолвно молит его, требует, призывает. Тело волнуется, и художник отступает — он теперь просто мужчина.

В мастерской дымила печка. Иветта, раздетая, дрожала от холода. Камилла поглядывала через плечо. Вот Иветта стоит на коленях, опершись локтями о стол, а господин Роден ходит вокруг нее. Вот Роден и Бурдель отошли в сторону, а женщина все стоит на коленях. Время шло. Камилле хотелось кричать. Потом Роден похлопал натурщицу по ягодицам:

— Прогнись посильнее, Иво, будь добра… Ну-ка, раздвинь пошире свои прелестные округлости!

Потом Иветта грелась у печки, кожа ее блестела от пота. Мастер объяснял подмастерью:

— Смотри, это как амфора. Спина у талии сужается, а потом контур резко расширяется, и получается амфора с изысканными обводами, сосуд, содержащий в себе будущую жизнь.

— Господин Роден, я озябла. Сколько можно разглагольствовать!

— Одевайся, на сегодня довольно.

Роден любил ставить натурщиц в такую позу. Камилла с трудом сдерживалась, глядя на это. Ей, единственной женщине в мастерской, приходилось смотреть, как ее товарки стоят на коленях, выставляя на обозрение все потайное, вытягиваются, сгибаются, как вздумается художникам — сплошь мужчинам. Конечно, и она раскрывалась подобно этим девушкам, без стыда, как Иветта. А та, поднявшись на ноги, издали подмигнула, уловив взгляд Камиллы: «Ну, чего? Ты-то сама этак не делаешь?»

Да, но ее не выставляли для всеобщего обозрения. Неожиданно Камилла осознала, какой привилегией пользуется. Узнав, как тяжела жизнь натурщиц, она поняла, отчего Иветта невзлюбила ее. Она-то сама играет главную роль, а не подчиняется приказам. Вот здесь, на полу, распластанная, как добыча охотника, она испытала однажды великое наслаждение, но остальные-то раздеваются ежедневно, будь то в жару или в холод, для них это — часы работы, позирования. Бывают и плохие натурщицы; недостаточно лишь раздеться и стоять голой. Мужчины-натурщики чувствуют себя в своей тарелке, голые спорят со скульпторами без всякого стеснения. Камилла часто подмечала эту разницу. Иветта выпячивает ягодицы… А ей, Камилле, удастся когда-нибудь поставить мужчину на колени на целые часы, чтобы очерчивать на его теле изысканный изгиб ягодиц?

Губы спящей красавицы тронула усмешка; ей вспомнились стихотворные строки:

Нет, там не так сказано…

— О чем ты думаешь? — Роден, уже одетый, склоняется к ней. Оденься, ты замерзнешь!

— Погоди, я вспоминаю строчку, это стихи Гюго, я их заучивала когда-то с Полем. Вот, слушай:

— Погоди, как там было? А, вот:

— Нет, иначе:

Последние две строки Роден произнес вместе с нею.

— Ты это знаешь?

— Да, знаю. По-моему, эти стихи Гюго просто великолепны. Я не получил хорошего образования, но, знаешь, после смерти Марии, — кажется, я рассказывал тебе? — там, где я стал послушником, был отец Эймар, настоящий святой. Меня он спас от отчаяния, и он же уверял, что я одарен гением. Именно он посоветовал мне посвятить жизнь скульптуре. «Ты ошибся, — твердил он беспрестанно, тебе нужна была передышка, не больше того, но ты непременно должен вернуться к скульптуре. Это твое призвание». И настойчиво приучал меня к чтению. «Читай все, что сможешь достать. Особенно стихи разных поэтов». Когда я вышел из монастыря, то стал, в память о нем, проводить много часов в общественных библиотеках: Гюго, Мюссе, Ламартин… Там я открыл для себя Данте. Отец Эймар был воистину святой!

Камилла уже полностью оделась. Роден говорил, прислонившись лбом к стеклу. Сейчас еще совсем рано, хотя в саду, под густыми кронами деревьев и кустарника, уже темно. Камилла приводит в порядок волосы, готовится к выходу.

— Мне скоро пора уходить.

— Погоди! Послушай минуточку. Этот старый дом принадлежал Жану-Николя Корвисару, хирургу Великой Армии, он называется Кло-Пайен, «Приют язычников», или «усадьба Нейбург». Он был врачом Наполеона. Ты в двенадцать лет лепила Наполеона, а это — дом его врача. Здесь когда-то жил Робеспьер, а позже — Мюссе и Жорж Санд. Теперь мы…

— Пришли и ушли.

— Нет, Кам. Мы здесь живем. Я снял этот дом.

Камилла прислонилась к зеркалу:

— Что ты сказал?

— Я его снял. Для нас двоих. Вот и все.

Камилла подошла к нему, склонила голову на плечо. Он смотрел в сад.

— Это правда, господин Роден?

— Да. Это — для тебя. Мы будем здесь работать вместе. Это наша новая мастерская.

Камилла залилась смехом и пустилась в пляс. Как двенадцатилетняя, прыгает по паркету, играя в классы, перебегает из комнаты в комнату, взлетает по лестницам.

— Камилла! Ками-и-илла!

— Что, господин Роден?

Голос ее доносится приглушенно, издалека. Как найти ее в этом лабиринте комнат?

— Вы весьма плохо воспитаны, дитя мое!

— Почему это вдруг?

— Вы просто мерзкая девчонка!

Камилла забавляется. Роден сердится добродушно. Все это принадлежит ей. Никакой семьи больше, никакого распорядка дня!

И господин Роден ей принадлежит. Он ее ни за что не поймает, она переходит из комнаты в комнату, добирается до мансарды.

— Усадьба Нейбург!

Вдруг она возвращается — вся покрытая паутиной, перепачканная, делает реверанс:

— Принцесса фон Нейбург!

Она протягивает ему августейшую руку, он хватает ее и притягивает к себе.

— Сумасшедшая девчонка! Сумасбродка!

Она хихикает, вьется как угорь:

— Господин Роден, это любовь к вам сводит меня с ума!

Он поднял ее в воздух и вернул на землю. Она немало весит, такая мускулистая. Она рассматривает его со странным выражением.

— Я вот думаю, как они позировали.

— Кто?

— Натурщицы для «Похищения» Вот бы на что я посмотрела. Плотская любовь… «О смертный, как мечта из камня, я прекрасна…»

Роден вспоминает: в этой скульптурной группе мужчина держит женщину на вытянутых руках.

— Вы слишком любопытны, мадемуазель скульптор. Хотите объяснений? Но если я раскрою все мои секреты, вы меня убьете и займете мое место. Раз уж небо наделило вас гением, какие могут быть еще уроки? Справляйтесь самостоятельно! — Он расхохотался. — Ну, теперь пойдем. Скоро мы перевезем сюда кое-какую мебель.

Камилла взяла за руку своего спутника. Они заперли за собою решетку.

— До завтра, моя сумасбродка из «усадьбы Нейбург»!

Пара удаляется. Камилла отняла у него свою руку. Теперь они идут просто рядом.