Камилла Клодель, женщина

Мастерская

Холодное утро. Все замерзло. Камилле двадцать лет. Ей никогда не надоест ходить в мастерскую, ведь уже несколько месяцев она работает у Родена. Она вскочила на рассвете — не хочется терять ни лучика света. Теперь нужно надеть шляпку. Маменька не стала уступчивее: если Камилле двадцать лет, это не значит, что она может ходить без приличного головного убора. Чаще всего Камилла срывает это черное шляпное изделие, оно ей противно. Но сегодня утром холодно, и Камилла ежится в широком пальто, несколько легковатом, не по сезону. У матери не хватило денег купить ей посолиднее. И потом, «Камилла, ты и этим обойдешься, Луиза слабенькая, а Поль так быстро растет…»

Камилла так и осталась при старом любимом пальто.

На улице мало народу. Идет слабый снежок, и Камилла с удовольствием ощущает, как крошечные снежинки нежно покусывают ее, забираются за уши, садятся на шею, на кончик носа…

Может, Роден уже будет там? Он часто приходит в мастерскую первым. Камилле тревожно: то он держится отрешенно, почти враждебно, то вдруг спрашивает у нее совета, интересуются мнением. Она поступила к нему в ноябре. Тот первый день и сейчас она видит как наяву. И никогда, никогда не забудет.

Камилла никому ничего не сказала, ни матери, ни брату. Отец отсутствовал, приезжал лишь по воскресеньям, а сестра Луиза, уже восемнадцатилетняя, была поглощена энергичными поисками жениха своей мечты. Так получилось, что Камилла скрыла от близких день, когда явилась к господину Родену. В тот день…

В тот день… Лестница, ноги не гнутся, руки сводит, сердце бьется и стучит так, что кровь бросается в лицо. А что, если господин Роден передумал? А что, если никто не пожелает с ней считаться там, среди мужчин, работающих у него? Камилла знает их только по именам: Антуан Бурдель, Антонен Мерсье, Фальгьер, Жюль Дебуа.

Десять, двадцать, сто раз она обошла вокруг здания, отыскивая Склад мрамора, но не осмеливаясь пройти во двор, зайти прямо в мастерскую, только издали посматривала на старые каштаны во внутреннем дворе, на густо заросший газон. Дверь № 5, дверь № 5… Сколько он твердил: «Приходите как-нибудь в субботу, дверь № 5»! Но она не желала приходить как гостья, ей хотелось войти через главный вход, которым пользовались скульпторы, работающие у мастера.

Решимость пришла к ней внезапно, как всегда. Камилла даже запомнила дату: 26 октября 1883 года. Она только что окончила — или думала, что окончила, — портрет отца. Господин Роден подошел, чтобы дать кое-какие советы, потом устало провел рукою по лбу, тяжело опустился на табурет. Камилла, встревоженная, замолчала. Он смотрел на бюст и на что-то другое вдалеке, чего она не могла увидеть. Он пришел раньше обычного времени — ученицы-англичанки еще не вернулись с обеда. Камилла стояла рядом с ним, не понимая, нужно ли ей говорить. Глядя на сидящего Родена, она вдруг почему-то вспомнила отца. В детстве отец часто брал ее руки в свои и прикладывал ко лбу. «Ты меня утешаешь, моя маленькая Камилла, мне иногда бывает так плохо. Головные боли…» Камилла видела, как бледен Роден. «Чудесные руки у тебя, Камилла, они облегчают боль…» Вот сейчас коснуться бы его лба рукою, сказать: «Я с тобой…»

— Господин Роден, вам плохо?

Он резко поднял голову, взгляд его блуждал.

— Мой отец умер. Безумный отец. Мой отец — в лечебнице… — Он засмеялся, потом пробормотал: — Простите меня. Это вовсе не смешно. Но сын у меня — алкоголик. Хотя все это несущественно… Искусство — это всего лишь ощущение.

Он встал, словно на кого-то разозлился, и обратился к ней:

— Мне хотелось бы познакомиться с вашим отцом. Бюст, сделанный вами, меня потряс. Простите… Если бы вы надумали поработать у меня, я был бы искренне рад.

— Я приду послезавтра.

Он посмотрел на нее так, будто решил, что над ним куражатся.

— Мастерская J, дверь № 5. В глубине двора, дверь № 5, — и он быстро пошел на выход, по дороге опрокинув стул.

И вот Камилла — у входа на Склад мрамора. В тот день — она запомнила — было холодно, свет солнца казался белым, агрессивным. Во дворе тишина. Камилла переступила порог и оказалась на Складе мрамора. Дальше пришлось пробираться между нагромождениями мраморных глыб. Ее фигурка затерялась среди них. На ходу она осторожно коснулась рукою мраморного блока. Он ждет обработки. Когда-нибудь и она будет работать прямо по мрамору. Как Микеланджело…

В тот день Камилла дважды проверяла, какая буква стоит на двери, отходила на шаг, чтобы удостовериться — то ли L, то ли J? Издали было слышно, как стучит инструмент, — работники обтесывают камень. Она открыла дверь. Пыль, гул голосов, ощущение присутствия множества людей. Она ничего не видела, только мастерскую: все серое, как пепел, стеклянная крыша. Ей подумалось: это — арсенал какой-то крепости; подставки, столы, перевернутые ящики, и повсюду статуи, глядевшие на нее упорными, огромными глазами. А еще в тот день была тишина. Камилла запомнила, как вдруг стало тихо. Между тем, открывая дверь, она, судя по звукам, ожидала увидеть целую толпу. Но тишина настала внезапно, и только кто-то выкрикнул: «Женщина!» И перебегающие смешки — словно цветы, которые бросают на сцену в конце спектакля. Камилла застыла; распущенные волосы, ниспадающие до пояса, придавали ей совсем юный вид. «И красивая, — добавил кто-то. — Симпатичный образчик девушки».

Камилла захлопнула дверь, немного слишком резко, и вскинула голову: «Я — скульптор».

Девушка-натурщица, полуодетая, в полном изумлении подскочила к ней. Камилла подумала: «Вот будет и подружка мне». Она и ей повторила: «Я — скульптор». Рыжая уставилась на нее зеленоватыми глазами, словно раздевая, и повторила с глуповатой ухмылкой: «Скульптор! Ты — скульптор? Женщина?» И захихикала: «Эй, люди, слышите? Эта барыня — скульптор!»

У Камиллы в ушах еще звенело эхо громкого хохота. Несколько натурщиков-мужчин пошли за нею следом, смеясь взахлеб. Но тут чья-то рука ухватила за шею сладострастную, насмешливую красотку и отодвинула аккуратно в сторону. Это был Роден. Его голос, звучавший несколько робко, восстановил тишину.

— Позвольте представить вам мадемуазель Камиллу Клодель. Я пригласил ее поработать здесь. Она — скульптор. Я бы даже сказал — великий скульптор.

Жюль Тюркан и Антонен Мерсье повели себя так мило, в мгновение ока снабдили новенькую стулом, подставкой, всем необходимым. Как только она взялась лепить, другие скульпторы то и дело окидывали ее взглядами исподтишка. Им не потребовалось много времени, чтобы понять, что перед ними — большой художник. Да еще и красавица к тому же.

Любопытно, что мужчины смущались, держались на расстоянии, не осмеливались шутить. Она принадлежала к другой породе. Им было с ней немножко страшновато. Ни Жюль, ни даже Фальгьер никуда ее не приглашали. Они к ней испытывали и уважение, и восхищение, но при всем том Камилла чувствовала себя очень одинокой. Можно подумать, что ей ставили в упрек то ли талант, то ли красоту, а точнее, сочетание того и другого заводило их в тупик. Например, Виргиния, отнюдь не красавица, когда пришла навестить Камиллу, немедленно обросла свитой поклонников. Скульпторы показывали ей свои работы, расспрашивали, где ее собственные статуи. Джейн, совсем другая, высокая и белокурая, каждый раз получала приглашения на выходные дни. А у Камиллы ни с кем из них не возникало дружеской близости. И ни скульптура, ни ее красота не располагали к этому. Она работала с ними, ее пригласил господин Роден, они приветствовали ее, восхищались ею, завидовали, но как только кончался рабочий день, про Камиллу забывали. Ей это было безразлично, она читала, ходила в одиночку по музеям и выставкам или рисовала, пытаясь уловить форму какой-нибудь детали.

Труднее было перенести неприязнь со стороны натурщиц. В этой мужской мастерской женщин-натурщиц унижало ее присутствие. Иветта — та, которая первой так дерзко приветствовала Камиллу, особенно откровенно ее ненавидела, не упускала случая произнести своим протяжным, тягучим голосом: «Мне д’раздеваться перед мадам? Ох, д’что вы… не сейчас…» Порою требовалось много терпения и даже авторитет Родена, чтобы не опуститься до простой и откровенной свары. «Видали… скульпторшу? Все перед нею прям распинаются. Ах, наша мамзель Камилла…»

О нет, тот день Камилла никогда не забудет. Темно-синие глаза девушки, спешащей на работу, еще больше потемнели.

Ей не находилось места — ни в женском кругу, ни в мужском. Даже подружки-англичанки уже не смеялись, как прежде, в ее присутствии. И Камилла с удвоенным усердием отдавалась работе. Приходила одной из первых, молча садилась на низкий стульчик, не вслушивалась в болтовню мастерской, пропускала мимо ушей непристойные шутки, которые поначалу вгоняли ее в краску. Натурщицы пытались вывести ее из себя, но вскоре ее упорство заставило их прикусить язык. Факт ее появления в мастерской перестал восприниматься как событие, острота впечатления мало-помалу сглаживалась. Только Иветта не сложила оружия.

Даже отец Камиллы не понял причин ее поступка: «Ты сама большой скульптор. Зачем тебе работать у него? Это — отступление». Камилла думала совсем иначе. За прошедшие несколько месяцев она оценила мастерскую Родена. Он один разделял ее представление об идеале красоты и правды. Он один творил, другие способны были делать лишь муляжи с натуры. Они рабски копировали. Он один преображал действительность.

Из-за него Камилла впервые в жизни всерьез поссорилась с отцом. «Ты погубишь свою самобытность!» Отец стучал по столу:

— Берегись, Кам, ты там все потеряешь. Твоя индивидуальность… У него очень плохая репутация. Его первая работа, уж не помню, которая, когда-то…

— Идущий человек, папа. «Бронзовый век».

— О да, это был большой скандал! Он ее скопировал…

— Сделал отливку, ты хочешь сказать. Но послушай, папа, это неправда, просто статуя была невероятно хороша. Они думали, что он делал слепки с фигуры солдата, который ему позировал. Но ты же все это давно знаешь! Буше пришел к Дюбуа, директору Художественной школы, они взяли с собой еще коллегу и друга, Анри-Антуана Шапю, и удостоверились, что Роден ухитряется делать фигуры по памяти. Вообще без натурщиков. Они составили заявление: скульптор Каррьер-Белёз, Фальгьер, Шаплен, они все подписались как свидетели. Государственный секретарь по делам искусства тоже был к этому причастен. Родена тогда официально оправдали. Так что, пожалуйста, не разноси эти сплетни, которым верят одни дураки!

— Довольно, Камилла. Я тебе говорю, у тебя хватит своего таланта, чтобы работать самостоятельно!

— Только бездари боятся учиться и держатся за свое. Ведь время все равно стирает любую подпись!

— Чему ты собираешься учиться у этого бородача?

— Ну до чего же ты ограничен! Ты не виноват, я понимаю, ты же в Париже почти не бываешь. А в провинции…

Камилла громко хлопнула дверью. Ярость бушевала в ней. Первая серьезная ссора. И сразу же раскаяние: зачем она отпустила это глупое замечание о провинции? Ведь отец всем пожертвовал ради нее. Луиза обманула его чаяния, постепенно забросила музыку, Поль не сумел пробиться на Ульмскую улицу. А Камилла любила отца — потаенно, порою со злостью, но любила — его печальное лицо, морщинки, улыбку в уголках рта, унаследованную ею.

И вот Камилла, как и каждое утро, снова спешила в мастерскую. Лицо отца стояло у нее перед глазами. Она напишет ему, пригласит приехать. Они пообедают вдвоем. Она поделится с ним своей радостью, расскажет, как счастлива, что стала скульптором, и все благодаря тому человеку, который… Сколько лет отцу сейчас? Пятьдесят восемь — уже пятьдесят восемь.

Господин Роден на месте. Один в мастерской, в затрапезной блузе, он уже работает. Его голубые глаза обращаются к Камилле. Кто смеет говорить, что он близорук? Каждый раз Камиллу потрясает невыносимый, упорный взгляд, который вызывает в ее воображении образ пущенного в ход инструмента, нацеленного на людей и предметы: он делает заметки, сопоставляет, уточняет, измеряет… Две иглы с миллиметровыми делениями очерчивают вас, обшаривают, пронзают насквозь, и вдруг взгляд затуманивается, скрывается, уходит в глубь себя. Порой выглядит так, будто его вырвали из объятий сна и он медленно возвращается из той далекой страны, куда никому нет доступа.

— Камилла, я рад вас видеть. Посмотрите!

Роден отступил в сторону. Камилла подошла поближе. Он часто спрашивал у нее совета. Несмотря на завистливые взгляды, Камилла нисколько не возносилась в своих глазах. Она робела и каждый раз пыталась точно выверить свою мысль, идти вслед за его мыслью. Этим утром пока никого нет, кроме них. Двое скульпторов остановились перед статуей. Камилла отшатнулась в ужасе: изображена сидящая старая женщина, обвисшие груди, тяжелая голова, одежда в лохмотьях, редкие волосы. Она сидит, словно вот-вот умрет — умрет этим же ледяным пронзительно-холодным утром. Последняя остановка, последняя поза…

Камилла повернулась к Родену со слезами на глазах. Ей казалось, что статуя через мгновение умрет. Камилла давно уже заметила, что Роден поглощен каким-то замыслом, но ведь он одновременно работал над несколькими статуями, поди уследи…

Камилла вновь обратилась к статуе. А Роден смотрел на Камиллу. Она такая молодая, такая хрупкая рядом с этой старухой. Длится встреча двух женщин, и встает огромный вопрос: с одной стороны жизнь, крепкое тело Камиллы, источник бесконечной радости, а там — другая, распадающаяся, исчезающая. Роден не сводил глаз с девушки, стоящей рядом с ним, готовой отдать все, чем владеет юное, упругое тело, противопоставленное трупу, той самой падали под солнцем, о которой пишет его друг Бодлер…

Камилла вслушивается в низкий голос учителя, произносящего стихи Вийона про прекрасную оружейницу. Она знает их. Роден читал их вслух, когда начинал лепить, но тогда она еще не знала, что он задумал.

— Мне она кажется прекрасной, жутко прекрасной. У нее осталась только душа. И говорит она о чем-то более важном, чем потеря красоты. Это призыв, молитва, она как будто говорит: «Остановитесь, я больше не играю с вами. Дайте мне на минутку собраться с мыслями, помолчите, чтобы я могла увидеть свой бессмертный сон. Сердце мое раздирает мука, но я уже выше этого. Дайте мне минутку, чтобы добраться туда, где меня ждет безмерное счастье». Она заставляет меня вспомнить о Магдалине Донателло…

Камилла еще раз посмотрела на него. На свету видно, что он дрогнул, душа его вся — в зрачках, ее суждение высоко подняло его — она одна сразу все поняла, прониклась тем, что стоит за внешней формой, уловила подлинный смысл его создания.

— Вы правы. Меня заставил задуматься случай, о котором рассказал мне Октав Мирбо. Нужно будет как-нибудь познакомить вас с Мирбо, мы с ним дружим. Эта история долго не давала мне покоя. К одному натурщику-итальянцу пришла мать — именно пришла, пешком, чтобы повидаться перед смертью; а тот сказал: «Мать, я выставлю тебя за дверь, если не станешь позировать!» Он привел ее ко мне, не сказав, что это — его мать. Я набросился на работу, будто безумный. Что должна была думать эта женщина, когда позировала мне? Унижение, стыд… Я попросил ее раздеться. За все время она не произнесла ни слова, не поднимала головы. Несколько дней назад я узнал, что она умерла. Верно ли, что ради искусства все дозволено? Я был вне себя, когда узнал подоплеку этого дела, и в то же время никогда не пожалею, что сделал эту фигуру. Парадоксальная штука — сознание художника. Вплоть до смерти, Камилла. Ради открытия, ради познания можно даже убить. И умереть самому.

— Эге, с’дарь мой Роден, да вы уж на коне! — издевательский голос послышался сзади. — «Вернися ж ко мне…»

Иветта начала раздеваться перед Роденом, с хохотом швыряя в него по очереди всеми частями одежды. Камилла побагровела от гнева. Куда делась вся его одухотворенность? Вдруг она увидела, как он оглаживает бока Иветты, которая нацелилась на него двумя точеными полушариями.

— Вы уж сделайте меня поск’рее, с’дарь мой, пока я не стала уродиной вон как та замшелая старушенция!

Солнце начинало пригревать.

— Схожу-ка выпью кофейка для бодрости. Нынче эта морока надолго!

Молочно-белая плоть Иветты мелькнула, будто в волнах; Роден сморгнул, хлопнула дверь. Один за другим сходились скульпторы, натурщики… Мастерскую заполнил свет, шум, веселые приветствия. Камилла заняла свое место, но история, рассказанная Роденом, не выходила у нее из головы.

А он уже работает: размашистыми и точными ударами высекает бюст, высвобождает из камня чье-то лицо. Изредка поглядывает на нее так, словно это она ему позирует. Глаза его смотрят жестко, цепко, это — орудие, не человек…

— Видали, детки? Надо же как он носится с этой мамзель скульпторшей! Он мне сам же нынче про это сказал. А она-то ему сейчас попросту позирует! Я все жду, когда она будет позировать голой!

Камилла, пытаясь сохранить спокойствие, обратилась к Иветте:

— Почему бы и нет?

Мастерская притихла. Роден, поглощенный работой, ничего не слышал.

— Эгей, с’дарь мой Роден! Вы же там мамзель Камиллу режете, да? А какое будет название? «Бюст мамзель Роден?»

Роден, отступив на шаг, рассматривал свое создание. Солнце поднялось: стеклянную крышу заливал свет зимнего светила, еще закутанного в красную кисею.

— Нет! Это будет «Аврора». Заря.