Камилла Клодель, женщина

Виктория, старая нянька. Старая Елена. И мать Камиллы. А теперь и она сама.

Четыре старые женщины. Пусть покоятся с миром!

Жива ли она еще? Камилла так этого и не поняла. Она больше не виделась с матерью. Изредка приходили то письмо, то посылка.

Камилла узнавала почерк — вспоминала ее руку, собирающую крошки, просыпанные детьми. У нее ничего не пропадало. Кроме старшей дочери. Порченая Камилла…

Если бы они могли поговорить! Собраться вчетвером у камелька. Объясниться между собою, без мужчин.

Скорчившись, приникнув друг к другу, они сливаются, пересекаются.

Ее мать похожа на старую крестьянку? Камилла видит, как она бросает объедки кошке, раздувает огонь в очаге. Камилла склоняется к камину точно так же, как она. Их дряхлые руки ткут одни и те же жесты, быть может, это единственный язык, оставленный им их спутниками для общения.

Простая женщина склонилась над бумагой. Мать писала хорошо. Но ей не оставили времени для мечтаний. Ее суровое перо бежало по страницам затрепанных тетрадей: хозяйственные счета, письма к родственникам, уведомления, соболезнования.

Все четверо собрались вместе. Камилла представляет себе их речи, которых никто уже не услышит.

Один раз она застала мать смеющейся, счастливой, красивой. Один-единственный раз. Она складывала простыни, и Виктория ей помогала. Потом все снова сомкнулось, как когда-то вода над дядей Полем.

Один-единственный раз Камилла позвала ее:

— Мама!

Камилла и ее дитя в позабытой всеми комнате.

— Мама!

Крик разбудил только эхо. Луиза-Атенаиз Серво так ее и не услышала.

Если бы они могли поведать друг другу свои истории! Какие тайны раскрылись бы в глубине их сердец?

За что заплатили они столь тяжкую дань?

Елена, почему ты тихо плачешь, когда приходит вечер? Виктория, хорошая моя, ты порою затыкаешь свой рот кулаком, словно сдерживая крик, — а потом колешь орехи. Но я вижу, что руки твои еще дрожат…

Печальные глаза матери под высокой акацией в цвету.

Мама, склони голову мне на колени, расскажи мне все. Времени у нас много.