Камилла Клодель, женщина

Господин Роден

«Моисей» Микеланджело. Всклокоченная, скрученная борода, мощная голова, плотный, массивный торс. Камилла увидела человека, стоящего у дверей. Она только что сдернула с глаз повязку, затянутую Виргинией. Девушки играли в жмурки. Было ясное утро, в мастерской светло, Камилла в хорошем настроении. Девушки забавлялись, распознавая на ощупь тела и лица, смеялись, пели. Камиллу заставляли кружиться, наклоняться, оборачиваться. «Если ты красива», — пели они.

Камилла внезапно остановилась. Вошел господин Роден. То есть Альфред Буше немного опередил его. А за ним явился Роден.

Он увидел девушку с завязанными глазами. Чуть погодя он увидел и глаза ее — темные, огромные, они исследовали его, наблюдали, зарисовывали. А он погрузился в их лиловую бесконечность. Его собственные близорукие глаза прищурились. Камилла нашла, что он со своей рыжей бородою похож на гнома.

— Входите, Огюст. — Альфред Буше сделал еще пару шагов.

Господин Роден ступил в мастерскую, чувствуя, как его изучают, оценивают лукавые, пытливые глаза. Камилла отошла в сторонку, в тень, но тем самым привлекла внимание к своей работе. Это — бюст ребенка, крепко выстроенный. Обнаженная шея, плечи покрыты как бы складками тоги. «Мужская» работа. Господин Роден резко остановился. Он позабыл про девушек, про мастерскую, про своего друга Альфреда. Все его внимание поглощено гипсовым бюстом. Лицевой угол почти аномально большой. Именно такого он сам добивается. Сила взгляда. Господин Роден угадывает умную, уверенную руку, действительность прорывается в каждой детали, выявленная, объясненная, грандиозная. Господину Родену стало не по себе: ему почудилось, что он сам сделал этот бюст, но он-то знает, где его работа, а где нет. Изображенный ему неизвестен.

Буше по-дружески похлопал его по плечу:

— Очнитесь, дорогой друг, не то барышни усомнятся в вашем здравомыслии. Вы странно себя ведете. Я знаю, вам свойственна робость, но не до такой степени, чтобы так глупо торчать на одном месте, словно вкопанный… Вас что, околдовали?

— Кто позировал? — голос у Родена странный, глуховатый.

— Мой брат, Поль Клодель. Ему сейчас четырнадцать лет. — Ее голос — с хрипотцой, но звучит пронзительно.

— Простите, меня поразило качество вашей работы. Профиль такой чистый, а я часто повторяю: моделировать нужно только профиль. Только это идет в счет. Человеческое лицо несимметрично.

— Я хотел сделать вам сюрприз. Может показаться, что мадемуазель Клодель уже работала с вами!

Господин Роден смотрит на Камиллу. Так это она! На одном из вечеров в салоне госпожи Адан кто-то называл ее имя. Ах да, он вспомнил. Одна из молодых англичанок, приглашенных госпожой Адан. Роден соображает, что, собственно, он и находится сейчас среди этих молодых англичанок. Они покатываются со смеху.

— Вы не слишком галантны, господин Роден! Мы уже давно с вами знакомы, а вы даже не поздоровались!

Бедняга Огюст что-то смущенно пробормотал. Ему нелегко дается светское общение. Голос плохо подчиняется: то проглоченные окончания, то вдруг выговор сквозь зубы, и все это сопровождается кивками, за которые его подруга Роза не раз его корила. Он знал, что обворожительным его не назовешь.

— Господин Роден, пожалуйста, взгляните, идите сюда!

Каждая из девушек просила у него совета. Скульптор с ходу давал рекомендации, четкие и точные. Камилла слушала несколько растерянно. Этот неуклюжий, неуверенный человек обрел и собранность, и быстроту реакции, как только речь зашла о скульптуре. Он как будто вырос. Кто бы мог заподозрить в нем такую властность, энергию! Руки его указывают, гладят, мнут влажную глину. Вдруг хватается за карандаш и набрасывает контур детали на клочке бумаги. Камилла больше не сводила глаз с рук скульптора. Бюст «крепко выстроен»… Никогда она не слыхала подобных советов. Он ничего не отдает на волю случая. И практический опыт просто невероятный! Перед Камиллой — великолепный ремесленник, который воспроизводит, облагораживает, дополняет свойства природы. Его указания словно просветлили ее. Он работает с жизнью. Он видит ее повсюду и восстанавливает мощно и любовно.

Внезапно Роден обратился к ней:

— Бюст вашего младшего брата почти завершен. Меня удивила очень тонкая моделировка ушей, ушной раковины. Веки хорошо округлены… взгляд… Все очень живо. Самое трудное — это разглядеть жизнь. А ведь она прекрасна во всех проявлениях. Моделировать только профили, непременно стараться выявить профиль в определенной позиции и сохранять ее неизменной. Достаточно только взглянуть, понять и полюбить. Напротив, ваши «Давид и Голиаф» слишком контрастны. Необходима мягкость, некая белизна при моделировке. А здесь — слишком сильные контрасты, ярость, узловатость…

Камилла не согласилась с этими замечаниями. Сердце ее отчаянно забилось. Она едва сдержалась, чтоб не хватить его гипсовой отливкой по голове. Он не прав. Ну, не совсем прав. Ей нравится при моделировке именно черное и белое, контрасты.

— Приглядитесь к рисункам Леонардо да Винчи, Микеланджело. Между черным и белым у них — бесконечное разнообразие оттенков серого, темно-серого, белого, бежевого…

Камилла понимала, что Роден прав. Но ей не нравились эти тысячи нюансов в скульптуре, которые порой смазывают линию контура. Она мечтала обойтись только линиями, создать такую скульптуру, чтобы вся исходила из одной точки, шла по единой диагонали. Очистить от всего лишнего, пусть не остается ничего, кроме сути движения. Но и слова Родена о моделировке справедливы. Сколько есть таких скульпторов, которым плевать, на то, что деталь плохо обтесана. Передан общий вид, и ладно, с них довольно. Неточности, допущенные обработчиками или каменотесами, их ничуть не раздражают, а те скребут мрамор до тех пор, пока всякая моделировка вообще исчезает. Камилла до сих пор не могла без злости вспоминать некоего Эжена, который запорол единственный кусок мрамора, каким она сумела разжиться. Он знай себе скреб, думая о своем, и закругление запястья исчезло; он убил всю работу! Уничтожил результат многомесячных трудов. Никому больше она своих мраморов не доверит, сама будет обрабатывать. Нет, то, чего она хочет добиться, — это не склеивать между собою детали, а делать скульптуру единым блоком, каким-то образом передавать саму «идею» натуры.

— Простите, мадемуазель! Теперь моя очередь спрашивать. Как вы относитесь к тому, чтобы поработать в моей мастерской?

Камилла задумалась, возможно ли это…

— Камилла, Камилла! Господин Роден уже не первую минуту обращается к вам, а вы не слушаете! Этак вы никогда не поладите, право! Когда один говорит, другой улетает в царство снов!

Камилла стремительно, бурно покраснела, пробормотала что-то, отпрянула, снова придвинулась.

— Господин Роден, я…

Она снова сделала шаг назад, споткнулась о ведро с водой и опрокинула его на пол. Вода окатила ноги Родена. Камилла перепугалась. Он застыл, ошеломленный. Девушки повскакивали. Камилла, вне себя, убежала, хлопнув дверью. Этот человек ей мешает!

Она уже на улице, там дождь хлещет как из ведра; только с нею случаются подобные штуки! Но почему он так смотрел на нее своими близорукими глазками? Она его ненавидит. И эти его замечания, кто давал ему право? Она шагает размашисто. Ему, видите ли, не нравятся у нее резкие контрасты! Ну конечно, ведь она женщина. Ей полагается творить деликатно, мягко и нежно! Почему бы ей не послушать о белизне, о прекрасной гармоничности, об элегантности… «Веди себя прилично», «Камилла, ведь ты женщина!», «Камилла, посмотри, что у тебя за руки». А если она на самом-то деле любит все опрокидывать, переворачивать, резать по живому…

— Эгей, поберегитесь, барышня, опрокину!

Камилла не заметила ни экипажа, ни рослых лошадей. Она едва успела отскочить. Как она сюда попала, идиотка, мокрая насквозь, нелепая? Она опомнилась: что он там такое говорил? Ах да! Приглашал поработать в своей мастерской. Ведь она только на это и надеялась. Поступить в мастерскую скульпторов, мужчин-скульпторов, художников, так это называется — тех, кого воспринимают всерьез. Она неожиданно повернулась, налетела на толстую даму, которая удалилась ворча. Под ногами у нее проскочила собака. Она терпеть не может собак. Они вечно лезут потереться об ее ноги, они улавливают запах мочи. Теперь она бежит в обратном направлении. «Белизна, белизна, я тебе покажу белизну!» Она — черная, Камилла черная, мать называла ее чернушкой, арапкой. «Каша-Дьябло». Она взбегает по ступеням, отделяющим ее от мастерской на улице Нотр-Дам-де-Шан.

Господина Родена там нет. Господин Роден ушел. Там вообще уже никого нет. На бумажке — несколько неровных строк, нацарапанных дрожащей рукой:

«Приходите ко мне в мастерскую, когда пожелаете. Мастерская J, улица Университетская, или мастерская H, на Складе мрамора. Мне тоже нравятся контрасты».

В слове «контраст» не хватает буквы «с». Она рассматривает почерк. Кто-то подтер лужу на полу. Теперь с нее самой течет ручьями. Волосы слиплись, глаза горят, она вся дрожит. Она заглядывает в зеркало: локоны превратились в уродливые космы, свисающие на шею, платье — как мятая тряпка, какие-то обноски. Она похожа на нищенку, на Магдалину Донателло. А на прекрасную молодую девушку не похожа.

Она скорчила гримасу, схватила полотенце и крепко растерла голову. Платье сбросила и встряхнула, как бывало встряхивала промытый салат в Вильневе. Солнце снова прорвалось сквозь тучи. Посидеть на солнышке, и все будет в порядке. Компания, наверно, отправилась обедать. Поджидая их, Камилла закуталась в шаль и присела напротив своей скульптурной группы. Роден совершенно прав. Контраст слишком силен. Это уродливо. Там, у колена, нога торчит, словно лишена суставов. Камилла встала и принялась разбивать гипс. Бесполезно сохранять ошибочные решения. Она разнесла все вдребезги, охваченная неудержимым гневом. Никогда ей не добиться того, чего хочет. Долой кучу мусора! Она начнет сначала.

Теперь девушка уже совсем согрелась. Платье высохло. Камилла заплела косы, уложила их узлом — она снова прежняя, строгая, безупречная. Нужно сходить домой, она позабыла, ее ждут к обеду кузины из Вильнева.

Так или иначе, она ни минуты не станет колебаться. Ей нужно идти вперед. Только посредственные художники боятся потерять свою личность.

Она отправится к этому господину Родену, который так любит белизну.