Королева скандала

Глава 64 Лондон. Весна 1939 года

Мэри была бы полностью довольна жизнью, ощущая, как растет малыш в ее чреве, если бы не стабильный поток тревожных новостей с континента. Годом раньше гитлеровская армия захватила Австрию, а вскоре после этого часть Чехословакии. Почти каждый день появлялись новые доказательства все возраставшей жадности Гитлера до новых территорий, и среди друзей Мэри и Эрнеста крепла уверенность, что грядет война.

Мэри старалась не обращать внимания на новости, боясь, что лишняя нервозность повредит ребенку, но порой никак не могла пересилить себя.

— Как ты думаешь, Гитлер нападет на Лондон? — спросила она Эрнеста. — Не опасно ли нам здесь оставаться?

— Я запасусь мешками с песком и зенитными орудиями, — отшучивался он. Мэри же было совсем не смешно. Как она защитит своего малыша во время бомбежки?

— Может, нам лучше переехать в Нью-Йорк? — предложила она. — Ты сможешь вести бизнес и оттуда, как делал раньше.

— Я запасник, — сказал Эрнест, — поскольку служил во время последней войны. К тому же морские перевозки будут играть ключевую роль для снабжения страны сырьем, поэтому я должен остаться и выполнять свой долг. Мы найдем место, где вы с Младшим будете в безопасности.

2 сентября, услышав, что гитлеровские войска вторглись в Польшу, Эрнест решил, что им нужно немедленно покинуть город на тот случай, если немецкие бомбардировщики нанесут предварительный удар по Лондону. Они погрузились в машину и поехали к друзьям, жившим недалеко от Ипсуича. Супруги Симпсон оказались там в 11:15 на следующее утро, как раз в тот момент, когда премьер-министр Чемберлен объявил по радио леденящую кровь новость о том, что Британия отныне находится в состоянии войны с Германией.

Мэри разрыдалась, а Эрнест обнял ее.

— Нам повезло, — сказал он. — Ведь у нас с тобой нет сына, которого мы должны были бы отправить на фронт.

Эрнест уже всё подготовил к рождению ребенка. 17 октября Мэри предстояло лечь в роддом Суррея. А Эрнест должен был в это время жить в ближайшем отеле и каждый день ездить на работу в Лондон. Они наняли строителей, чтобы они сделали под их домом бомбоубежище, и планировали вернуться сразу; как только закончатся работы.

Но через три недели после начала войны, 26 сентября, Мэри проснулась рано утром от спазмов в животе. Она ощупала себя и почувствовала влагу между ног.

— Эрнест! — закричала она.

Он включил свет и по намокшему матрасу понял, что отошли воды. От охватившей ее паники Мэри не могла выговорить ни слова, но Эрнест начал действовать. Местный врач приехал и посоветовал ему срочно отвезти Мэри в родильный дом, так что супруги в темноте ночи немедленно отправились туда.

Уличные фонари не горели на случай немецкой бомбежки, поэтому на дороге царила непроглядная тьма. Все дорожные знаки были закрашены, чтобы враг не знал, куда идти, но, по счастью, Эрнест знал дорогу. Мэри полулежала на заднем сиденье, опершись на подушки, с полотенцем между ног и молилась, чтобы ребенок не родился до того, как они приедут в клинику.

Эрнест говорил спокойным и тихим голосом:

— Держись, милая. Ехать осталось недолго. — Что-то в его уверенном тоне заставило Мэри поверить мужу. С ней и с ребенком все будет в порядке. Он об этом позаботится.

Как только они приехали, Мэри сразу же отправили в операционную, и совсем скоро ребенок появился на свет. Это был здоровый мальчик весом два килограмма триста граммов. Он был копией отца. Светлые волосики, круглое личико и спокойные глаза. Мэри плакала от счастья, целуя его маленькие пальчики и пяточки.

Когда Эрнесту разрешили войти в палату, она сказала:

— Иди познакомься с сыном.

Он сложил чашечкой ладонь, поддерживая пушистую головку младенца, и впервые за все годы, что Мэри знала Эрнеста, она увидела, как в его глазах блестят слезы.

— Здравствуй, маленький человечек, — произнес он нежным голосом. — Добро пожаловать в этот мир.

Мэри и Эрнест назвали своего сына Эрнестом Генри Чайлдом Симпсоном, но вскоре все уже называли его Уислбинки. Это ласковое прозвище дала ему мама, потому что он был невероятно маленьким и хорошеньким.

Супруги наняли няню, но Мэри старалась днем не отпускать сына от себя, качала его в колыбели и кормила из бутылочки, которую наполняла няня. Мэри обожала наблюдать, как ребенок смотрит на нее косящими глазками, и ей нравились звуки, которые он начал издавать, когда понял, что у него есть голосовые связки.

— Ты заметил, какой у него становится озадаченный вид, когда на него нападает икота? — спросила она Эрнеста. — Я каждый раз не могу удержаться от смеха.

11 января Уислбинки крестили в Часовне гвардейцев. На нем была длинная расшитая крестильная рубаха — фамильная ценность семьи Симпсон, — перед которой был украшен изображением весенних цветов. Младенец размахивал ручками, будто дирижируя оркестром, и улыбался священнику, кропившему на него святой водой. Вернувшись домой в Холланд-парк, Мэри и Эрнест принимали у себя десятки гостей. Все ходили с бокалами шампанского по заново отделанной гостиной с абрикосовыми стенами, бледно-зеленым ковром и огромными зеркалами в золоченых рамах.

— Как тебе нравится? — спросила Мэри у Джорджии Ситуэлл. — Боюсь, мы случайно наняли дизайнера-дальтоника.

— Весьма мило получилось, — уверила ее Джорджия. — Очень теплые оттенки.

Через четыре месяца после начала войны на бомбардировки не было и намека, лондонцы начали предполагать, что опасность была преувеличена, и потому многие из тех, кто ранее покинул свои дома, рискнули вернуться обратно. Жизнь протекала в более или менее привычном русле, разве что ввели ограничения на топливо, бекон, масло и сахар.

У войны было такое преимущество для Мэри, что письма от Уоллис приходили гораздо реже. Голубые конверты, надписанные замысловатым почерком, сразу портили ей настроение, еще до того, как она прочитывала содержимое.

В январе 1940 года Уоллис написала Эрнесту:

«Нам обоим хотелось бы снова жить в Англии, но королевская семья не желает нас видеть. Они отказываются выделить подходящий дом для нашего проживания, поэтому у нас не остается другого выбора, кроме как остаться во Франции».

— Слава богу! — тихо произнесла Мэри. Ей не хотелось, чтобы эта женщина жила в одной стране с ней и ее семьей.

Уоллис также писала, что вступила добровольцем во французское общество Красного Креста и занимается доставкой плазмы крови, перевязочных материалов и сигарет в больницы на востоке Франции, а Питер Пэн работает в британской военной миссии. Она горевала из-за того, что британцы не смогли найти ей такого дела, которое могло бы задействовать все ее способности и знакомства, и отвергли ее предложение. В дополнение ко всему она написала, что скучает по Эрнесту и печалится из-за того, как все обернулось.

«Я мечтаю, что когда-нибудь, когда закончится вся эта чушь, мы все-таки состаримся вместе».

Мэри порвала это письмо надвое и бросила в огонь. Под «этой чушью» Уоллис, видимо, подразумевала свой собственный и Эрнеста законные браки с другими людьми. Теперь Мэри чувствовала себя увереннее, потому что подарила Эрнесту сына, наследника, но в некоторые моменты ее обуревали сомнения, не испытывает ли он тайной тоски по Уоллис. Если это не так, то зачем он поддерживает переписку с ней?

Большую часть времени она была слишком занята, чтобы беспокоиться из-за этого. Эрнест проявил себя внимательным мужем и, несомненно, был глубоко привязан к Уислбинки. Каждый вечер, возвращаясь с работы, он склонялся над колыбелью и целовал мягкие кудряшки, приятно пахшие мылом, молоком и младенчеством, и только потом обращался к Мэри, спрашивая:

— Как у тебя сегодня прошел день, милая? Налить тебе чего-нибудь выпить?

Когда в саду Симпсонов яркими желтыми цветочками зацвела форзиция и ознаменовала этим пришедшую в Лондон весну, Мэри почувствовала себя неважно. Она не сбросила набранный за время беременности вес, а ходьба стала вызывать у нее приступы головокружения и тошноты. Зачастую в течение дня она чувствовала усталость, частенько ложилась поспать после обеда, а в груди появились болезненные ощущения, хотя молоко уже давно ушло.

— Думаю, тебе надо показаться врачу, — предложил Эрнест. — Может, он выпишет какое-нибудь тонизирующее средство.

Их семейный врач полностью осмотрел Мэри, измерил давление, взял кровь для анализов, заглянул ей в глаза и рот, замерил пульс и задал множество вопросов.

— Возможно, мне придется осмотреть грудь, поскольку вы жалуетесь на боли, — смущенно пробормотал доктор.

Мэри сняла блузку и легла на кушетку. Врач расстегнул ее бюстгальтер и начал прощупывать груди. Мэри пару раз поморщилась, когда он нажал на особенно болезненные точки, а врач кивнул, будто бы получив подтверждение какому-то своему предположению:

— Хорошо бы вам показаться специалисту. Я позвоню и договорюсь о приеме.

Мэри догадалась, что у нее подозревают какую-нибудь инфекцию в протоках молочных желез. Няня говорила ей, что это может быть мастит. Это объяснило бы чувствительность и чрезмерную утомляемость.

Она совершенно не была готова к потрясению, которое испытала на консультации у известного врача сэра Ланселота Баррингтона-Уарда. Закончив осматривать Мэри в своем престижном кабинете на Харли-стрит, он позвал ожидавшего в приемной Эрнеста и сказал супругам следующее:

— Боюсь, у нее опухоль с левой стороны.

— Вы имеете в виду рак? — уточнила Мэри, и голос изменил ей. Она вспомнила, как мучительно умирала от этой болезни ее мать, и страх парализовал ее. Ей не пройти через такое. Она не настолько сильная.

— Это только начало, поэтому удаление груди должно помочь. Я бы предложил прооперироваться как можно скорее.

Эрнест своим спокойным деловым тоном начал выяснять все, что касалось практической стороны дела: кто будет оперировать, сколько времени займет реабилитация, потребуется ли какое-то последующее лечение, что говорит статистика.

Мэри смотрела, как разговаривает Эрнест, но не понимала ни слова. Она держалась рукой за левую грудь, которую скоро должны были отнять, как сухую ветку от дерева. Мэри не переживала за себя, но очень расстроилась за мужа. У нее было такое чувство, что она перестанет быть полноценной женщиной и потеряет свою ценность в качестве жены.