Счастье с доставкой на дом

Глава 14

Рома

– Лада.

Зову.

Наверное, раз пятый за прошедшие пару минут.

Тишина.

– Синичкина, ты меня слышишь?

Ноль реакции. Как будто она вообще не здесь, не в машине, не со мной.

Я отвел взгляд от дороги, притормаживая на светофоре, и посмотрел на девушку. Взгляд стеклянный в одну точку прямо перед собой. Губы кусает снова – значит, волнуется или думает, а на оклик ноль эмоций. Никакой реакции на мой голос. Даже дети пару минут назад у нее что-то спросили, а она промолчала.

Я протянул ладонь, перехватывая ее пальцы, вцепившиеся в лямку рюкзака. Сжимая. Привлекая к себе наконец-то внимание.

Получилось.

Девчонка вздрогнула. Глаза подняла на меня, посмотрела долго и молча. Ладошку отдернула. Да тут же отвернулась.

Невыносимо захотелось взять и хорошенько ее за воротник пушистый встряхнуть! Растолкать. Растормошить и заставить сделать хоть что-то! Ненавижу Ладу-зомби. Терпеть не могу, когда она вот такая. Восковая фигура без эмоций. Мне нужна моя: живая, энергичная, веселая, бесконечно болтающая и краснеющая Услада, а не это привидение с очаровательными глазами в пол-лица и бледностью, как у умертвия.

– Синичкина, поговори со мной.

– О чем?

– Например, что происходит? – пошел я в наступление, чувствуя, как напрягается каждая гребаная мышца. Это же Услада. Если она закрылась в себе и своей голове, шансы ее оттуда достать практически нулевые.

– Все хорошо, – бесцветным голосом заявили мне.

– Ни черта не хорошо! Я же вижу.

– Дядя Рома, не р-р-ругайся. Это плохое слово.

– Прости, Лев. Очень плохое. Я больше не буду, – бросил взгляд на притихших детей в зеркало заднего вида и, тут же понизив громкость, спросил:

– До встречи с Ростовцевым ты была живая, горела буквально. Что случилось потом? Не замыкайся, слышишь? – попытался снова ее руку перехватить, тщетно. Меня просто мягко, но уверенно “отбрили”. – Что бы этот ск…, – чуть не выругался снова, вовремя “переобуваясь”, – Степан тебе не сказал, не молчи, не надумывай, не варись в собственной голове, у тебя это дерьмово получается, Услада.

– Мам, а “дерьмово” – это плохое слово?

– Да, Маша, – охнула Лада, наконец-то хоть какие-то признаки жизни подавая. – Плохое! Забудь это слово! – полный негодования взгляд в мою сторону.

Ну, уже что-то.

Может, мне начать тут трехэтажный мат городить, чтобы она на меня внимание обратила и хоть какие-то признаки жизни начала подавать? Детям – пополнение словарного запаса. Взрослым – какой-никакой коннект.

– Ничего я не варюсь, – бросила уже мне Синичкина.

– Варишься. Молчишь. Дуешься. В ту ночь ты сказала мне, что не любишь, когда я хмурый и без настроения. Так вот, аналогично, слышишь? Тебе дуться совсем не идет, – попытался пошутить. Лада лишь плечами пожала, пряча руки в карманы пуховика. Отгораживаюсь окончательно всеми возможными способами.

Зашибись!

Я тихонько начинаю закипать. Что этот паршивец ей такого взболтнул, что она теперь сидит сама не своя? Про меня, про работу, про Стеф? Убью гада!

“Я увидел его, еще когда мы с детьми стояли в очереди, чтобы сдать коньки. Дети между собой выясняли, кто будет первый, а я наблюдал за Степой, шныряющим по площади в толпе. Фанатом катка и простых “мирских” увеселений Ростовцев никогда не был, тем удивительнее было встретить его здесь.

Удивительно и паршиво одновременно.

Вывод напрашивался сам собой – ищет меня. И, очевидно, он увидел нас с Ладой вместе. Вот только я не думал, что он решится подойти к девушке. Тем более, что лично они не знакомы. Да и заочно, он только пару раз по несчастливой случайности оказывался рядом, когда я либо разговаривал с Ладой, либо с Ниной о Ладе. Никакой конкретики. Ни черта он о ней не знал. Я думал…

Но этот баран оказался упрямей, чем я предполагал.

Я уже всю голову сломал за последние пару дней, какую гребаную игру ведет семейка Ростовцевых – ответа не находил. Думал, поиграют, побесятся, поймут, что без толку, и отстанут. Но чтобы вот так, беспардонно совать свой нос в мое “личное” – это было сверх наглости. Неужели Степан за столько лет условной “дружбы” не понял, что я страшно не люблю, когда покушаются на мое? А Синичкины – мое. Личное и, мать его, сокровенное!

В общем, уже тогда я был в полном недоумении и начал злиться. Пыл остужали только дети. Хоть и внутри все вскипело.

А к тому моменту, когда мы с Марусей и Левушкой подошли к столику, желание врезать Ростовцеву перекрыло все другие. Потому что он явно уже успел что-то Ладе сболтнуть. Она буквально сжалась вся. Нос повесила. Пять минут назад она улыбалась мне так, что я готов был душу дьяволу за эту улыбку продать! Глаза сияли, горели, она буквально каждой клеточкой тянулась ко мне. Летала на этих гребаных коньках! Я это видел и чувствовал так остро, как никогда. А теперь смотрит настороженно, задумчиво, испуганно. Самое, мать его, страшное – разочарованно. Будто я ей нож в спину всадил. Ни больше, ни меньше.

– Лада, все хорошо? – голос мой зазвенел от напряжения. Руки сжались в кулаки, когда она неуверенно кивнула. И тут же потупила взгляд.

Если бы не дети… Клянусь, если бы не синички, я бы не удержался и прямо здесь подправил Ростовцеву его длинный излишне любопытный нос! Не знаю, за что, зачем и почему, но сам факт того, что он посмел к ней полезть в обход меня – заводил жутко.

– Ромыч, привет! – включил дурака Степан, протягивая руку.

Я проигнорировал сей “широкий” жест. Обошел столик, встав так, чтобы Лада с детьми оказалась за моей спиной и, особо не церемонясь, полюбопытствовал:

– Ты какого черта здесь забыл, Ростовцев?

Друг растерялся. Хохотнул. Взглядом с меня на Ладу стрельнул и руку отпустил.

– Я звонил, ты не берешь трубку.

– Если не беру, значит, занят, что непонятно?

– Чем? Катанием на коньках? У нас сорвалась пара крупных сделок, а ты тут развлекаешься?

– Ты в мои секретарши заделался? Или тебе пора напомнить, что это ты на меня работаешь, а не наоборот? Долго вакантным место финансового директора не будет.

Ростовцев побагровел. Пятнами пошел до самой шеи. Пробурчал:

– Как лучше же хочу. У нас хвосты остаются к концу года.

– Я твоего мнения не спрашиваю.

– Мам, горячее какава, – услышал шепоток за спиной, оглядываясь.

– Дуй, Марусь.

Лада возится с детьми. До нас им дела нет.

Я развернулся и, поймав раздражающе любопытный сальный взгляд Степана в сторону девушки, бросил:

– Глаза не сломай, – что на него подействовало, как пощечина. Собеседника аж подбросило. Меня и самого не хило удивил тон, который никогда в жизни я не применял по отношению к так называемым друзьям. Но, видит бог, настоящие близкие так себя по-свински не ведут.

– В общем, я не по этому поводу подошел. Тут мимо проезжал, машину увидел. На ужин тебя позвать хотел, – поджал губы Степан. – Семейный.

– Ты прекрасно знаешь мое мнение по поводу ваших семейных ужинов.

– Стеф…

– И Стеф то же самое передай.

– Ну, как знаешь, – еще раз стрельнул взглядом в сторону Лады Ростовцев.

По-моему, из моего рта вылетел недовольный звериный рык. Мой внутренний собственник взбунтовался и требовал крови. Свежей. И голову. Обидчика Синичкиной.

В итоге, не сразу, но до Ростовцева дошло, что он тут как пятое колесо у телеги. То есть – на хрен не нужен.

Степан ушел, гордый и обиженный петух. Рассыпаясь в улыбках Ладе и детям, которым, по-моему, он не понравился. А Лада так и осталась замороженная и без настроения.

На мой вопрос:

– Что он тебе сказал?

Мне ответили сухим:

– Ничего…”

Так теперь и висело это “ничего” уже час в дороге, час в супермаркете и почти час дома, что мы с детьми ставили елку.

Синички носились вокруг холодного, шикарно пахнущего зимой и морозом дерева, пока я пытался его пристроить в специальную подставку. Восхищенно чирикали и распаковывали коробки с новенькими игрушками, таская у Лады с кухни печенья и им же меня подкармливая.

Со мной Лада упорно и подчеркнуто старалась держать дистанцию, что, если бы не катание на катке буквально несколько часов назад, я бы подумал, что мы до сих пор в состоянии вежливой холодности.

Я честно пытался улыбаться детям. Подавал им игрушки, вешал шары на елку, отвечал на их бесконечные “что, как и почему”. Я, в принципе, планировал кайфануть от наряжания елки, что в моей жизни случилось едва ли не впервые. Но не получалось. Потому что мысли крутились вокруг Ростовцева и того, что этот паразит мог ляпнуть Ладе. Глаза то и дело искали ее фигурку, суетящуюся на кухне. И я злился. Да, я чертовски злился на нее! Можно было перебирать варианты брошенного Степаном бесконечно. Вот только обидно, мать твою, что вместо того, чтобы поговорить со мной, чтобы спросить, чтобы высказать или посоветоваться, она просто снова от меня закрылась на все свои гребаные затворы. Спряталась, будто не было между нами ни той ночи, ни сегодняшнего утра, ни доверия, ни черта. Будто я совершенно, абсолютно чужой ей человек.

Злился, но тут же себя одергивал. Так оно и есть. Никакой конкретики, никаких обещаний.

– Дядя Рома, а куда вот этот шарик? – протянула мне голубой шар Маша.

– Давай, принцесса.

– И вот этот. Я не достаю, – высунув кончик язычка, усердно тянулся к верхней ветке Лев.

– Давай, чемпион.

– А навер-р-рх? Кто звезду навер-р-рх повесит?

– Договаривайтесь, кто из вас?

– Я хочу! Можно я? – запрыгала Маруся.

– Уступим девушке, Лев? – подмигнул я парнишке, тот улыбнулся и кивнул.

– Девочкам надо уступать, – заметил глубокомысленно.

– Точно.

Вот только даже сидя у меня на шее, Маша до верхней ветки, чтобы надеть красивую звезду, не дотянулась. Лев тоже. Пришлось вызывать подмогу.

Лада до последнего отпиралась, предлагая и стремянки, и стулья, но общими с детьми усилиями нам удалось уговорить ее помочь.

Я усадил девушку себе на шею и поднял. Лада, ворча, что сейчас у нее сгорит ужин, пристроила звезду на макушку и едва ли не спрыгнула с моих плеч, как будто обожглась. Сказать, что меня это покоробило – ничего не сказать. Неприятно, знаете ли, когда от тебя шарахаются, как от прокаженного.

Лада

Я вполне осознавала, что веду себя глупо. Дуюсь, замыкаюсь и обижаюсь на Рому, а он даже не понимает, почему. Смотрит на меня, пытается растормошить, поговорить, вывести на эмоции… Осознавала, да. Но ничего не могла со своей дурацкой натурой поделать.

В тот момент, когда этот скользкий “друг” сказал про скорую свадьбу Ромы, у меня будто внутри что-то оборвалось. Сломалось. Вера в настоящих мужчин окончательно рассыпалась в труху. Двери к сердцу на все замки захлопнулись. Причин не верить этому Степану я не находила, как бы ни пыталась. Ну, зачем другу Ромы нужно было бы мне врать? Он видит меня впервые в жизни. Просто взболтнул. Очевидно, думал, что я знала.

А я ни черта не знала и теперь даже не находила слов, чтобы задать вопрос прямо в лоб. Меня эта новость сильно пошатнула. Да и, честно говоря, даже с Эдиком мне было не так больно от осознания, что это все, конец. Сердце так остро не кололо. Злость изнутри не разъедала каждую клеточку от понимания, что я ему не нужна ни одна, ни с детьми.

А здесь же…

Вот, может, как раз в них и проблема? В моих синичках? Которые смотрят на Бурменцева, как на божество. Которые искренне и всем сердцем его приняли и полюбили. Тянутся, как цветочки к солнцу в летний день. Материнский инстинкт срабатывает на защиту, и от понимания, что этот человек в нашей жизни надолго не задержится и детям будет потом больно, хочется в ответ задеть и обидеть потенциального “обидчика”? А еще лучше оградить. Вот только сделать это весьма сложно, находясь в его квартире.

Я подняла взгляд от разделочной доски на детей. Довольные, счастливые котятки. Скачут вокруг елки, только-только закончив наряжать новогоднюю красавицу. Требуют у Ромы, чтобы он ее включил. Под звонкое, как в садике на утреннике, раз, два, три.

Взгляд невольно улетает к мужчине. Он улыбается и, терпеливо отвечая на вопросы детей, выполняет их “поручения”. С нежностью и заботой, прослеживающейся в каждом жесте. Душещипательная картина, от которой все внутри свело в болезненной судороге.

Рома был бы идеальным отцом. С его терпением, его характером и спокойствием – любая была бы рада построить с ним семью.

Угу, и ты попалась на этот крючок, дура Синичкина.

Я отложила нож и, вытирая руки о полотенце, написала маме короткое СМС:

“Завтра мы с синичками приедем к вам с папой, если вы не против”.

Отправила.

Тут же кидая следом:

“Думаю, нам лучше вернуться в город. Если мы вам не помешаем? Пока я не найду новое жилье или…”

Прикусила губу, задумавшись.

Дописав:

“Или вообще насовсем”.

В мессенджере высветились две галочки. Прочитано. Тут же пришел ответ от мамы:

“Правильное решение. Мы вам всегда рады! И детям тут будет гораздо спокойней”.

Я поморщилась, как от зубной боли. Спокойней. Самое главное. И их сердечки останутся целыми и невредимыми. Если Рома не может найти в себе сил из-за жалости к нам от нас отстраниться, то это сделаю я.

Отложив мобильник, я развернулась к раковине. Рука неожиданно дрогнула, и я, случайно махнув, задела свою любимую кружку, скидывая со столешницы. Ойкнула, отскочила, а керамическая посудина, встретившись с полом, с грохотом разлетелась на кусочки.

Смех стих, послышалось тройное:

– Лада?

– Мам?

– Все нормально, – отмахнулась я. – Просто кружку разбила, – отчиталась, торопливо присаживаясь и хватаясь за острые осколки. Спиной почувствовала шаги и, отвлекшись, резанула палец о край. Черт!

Полоснула боль, и я зашипела:

– Блин!

– Осторожно. Дай, сюда, – присел рядом и осторожно забрал у меня из пальцев осколок кружки Рома. Откладывая. Потянул меня за локоть, заставляя подняться и сесть на стул. – Где аптечка?

– Какая аптечка? Зачем?

– Промоем рану и заклеим.

– Не стоит. Порез неглубокий, – посмотрела я на просочившуюся капельку крови, поморщившись. Ноет и болит, неприятно, но не смертельно.

Но спорить с ним было без толку. Рома, уже обшарив все шкафчики на собственной кухне, нашел коробочку с медикаментами и, удобно устроившись напротив меня на стуле, умело орудуя баночками-скляночками, заботливо сначала обработал рану, а потом заклеил ее пластырем. Действовал сосредоточенно и четко, как будто хирург со стажем. При этом ни слова не проронив.

А вот я засмотрелась. Лицо его так близко, что дыхание ощущаю на своих губах. Горячее, волнующее. Каждая клеточка заискрила от его нежных прикосновений. По рукам пошли мурашки от ощущения его близости рядом. Меня повело. Я не сдержалась. Ляпнула:

– Почему ты мне ничего не сказал? Зачем ты так, я ведь доверилась… – тихо, скорее, себе этот вопрос задав, чем Роме.

Но он услышал.

Мужчина поднял на меня взгляд, полный недоумения. Глаза смотрят остро, вонзаясь в сердце, как два кинжала. До самой души простреливают своей проницательностью. Захотелось мимикрировать под таким напором, раствориться, но я выстояла. Ответила таким же решительным и упрямым взглядом.

Рома глянул мне за спину, видимо, убедившись, что дети заняты мерцающей елкой и нас совсем не замечают, и, перехватив мою ладонь, сжимая, спросил:

– Если я спрошу “что”, ты снова закроешься или наконец-то ответишь, Синичкина?

Хороший вопрос.

– Лада, я не умею читать мысли, увы. И понятия не имею, что тебя такого ляпнул Ростовцев, но прежде чем обижаться на меня, можно же поговорить? – я буквально слышала, как в каждом его слове сквозит обида. В голосе сталь звенит. Не вовремя подумалось, что под начальством такого, как Бурменцев, наверное, очень не сладко работать. От его решимости и взгляда язык немеет и поджилки трясутся.

Поэтому да, мое желание спасовать было так же велико, как и желание ему все высказать. В данный момент победило второе. Я поджала губы, надула, как мои птички, щеки и ляпнула:

– Когда ты собирался мне сказать, что у тебя скоро свадьба?