Счастье с доставкой на дом

Глава 29

Лада

– Умоляю, Синичкина, скажи, что ты спала!

Я отлепляю взгляд от потухшего экрана телефона и поднимаю его на подбоченившуюся на пороге кухни Нину. Взлохмаченную со сна и злую. Свирепую даже, я бы сказала.

– Я спала.

– Врешь?

– Вру, – отвечаю на автомате.

– Так нельзя! – сокрушается подруга, забирая у меня из рук чашку с остывшим кофе. Какая это уже за ночь? Пятая? Десятая? Не помню, но когда подруга ставит ее в раковину и включает чайник, в ушах начинает звенеть от резкости звуков.

– Можно, нельзя, какая разница, Нин?

– Тебе сказать, какая? Ты бледная, как смерть, еле языком ворочаешь, а тебе сегодня целый день с двумя пятилетками и собакой водиться, вот какая! – нравоучительно рычит в мою сторону подруга, наливая мне крепкий зеленый чай, а себе кофе из кофемашины. – Ну, сама подумай, кому ты сделаешь лучше, если изведешь себя сейчас? Бурменцев потом вернется и таких тебе пропишет пилюлей, что мало не покажется!

– Да лишь бы вернулся…

– А куда он денется? Вернется. Еще как вернется, Синичкина.

Я пожимаю плечами.

– Я просто не понимаю… Нин.

– Чего ты не понимаешь?

– Ничего не понимаю! Почему там был Ростовцев, почему там была Стефания эта, почему Рома молчит, почему… – запинаюсь, поджимая губы, чтобы не разрыдаться, – почему, в конце концов, он позволил ему выставить меня из своей палаты?

– Ты вообще уверена, что Рома видел тебя?

– Конечно!

– Что узнал?

– Д…– запнулась, засомневавшись, – да! А как он мог не узнать, я что, за пару часов так сильно изменилась?

– За пару – нет, но за ночь – да. И вот когда он вернется домой, точно не узнает! Потому что ты сейчас больше на умертвие с красными глазами навылупку похожа, чем на его нежную Синичкину. Даже я рефлекторно чуть не шарахнулась, когда на кухню вышла.

– Ну, спасибо, – фыркаю я, пряча взгляд в кружке.

Глаза и правда режет, как будто в них песка насыпали, голова раскалывается, а сердце бьется в панике, выдавая рваное “тук-тук-тук”. Так больно, сильно и ощутимо бьется, что хочется его остановить. Дать замереть хотя бы на чуть-чуть.

А сон? Не могу уснуть и все тут. Пыталась себя уговорить пойти и лечь в кровать, а ноги не идут! А если и дохожу, то, как только ложусь, сразу себя такой бессильной чувствую. Беспомощной размазней. Реветь начинаю и жизнь, кажется, что закончилась. А вот как сижу на кухне, глядя в одну точку, и по сто первому кругу набираю номер Ромы – так, кажется, что еще есть надежда и не все потерянно.

Поэтому нет уж, лучше я буду сидеть.

– Ладно, не хочешь спать, хотя бы ляг. Подреми, – словно прочитав мои мысли, вздыхает Нинель.

– Не могу. Мысли в голову дурацкие лезут. Я себя такой бесполезной чувствую! Ему там плохо, а я даже не знаю, как все серьезно! Потому что я ему никто, Нин.

– Эй! Ты не никто! Запомни или запиши себе на лбу это, Синичкина. Все решится, мы найдем выход.

– Какой? Ночью я была готова рвать и метать, а сейчас…

– Сдалась, да? – щурится подруга. – Вот так вот быстро? А Рома-то не сдался, когда ты ключи ему повезла. Эх ты…

– Нет, не сдалась! – вспыхиваю от злости. – По-прежнему хочу услышать от него, что все кончено, а не через Ростовцева! Я уверена, что он может сказать мне это сам и прямо в глаза!

– Ты дура, Синичкина?

– С чего бы это?

– А с того! Ты серьезно думаешь, что Ростовцев тебе правду сказал? Правда? Ты что, никогда русских мелодрам не смотрела? Не в курсе, как такие гадкие злопыхатели, как Ростовцев, действуют? Нет, – качает головой, – не может он быть на стороне этого паразита. Не может, и все тут. Тут что-то не так.

– Например?

– Не знаю, Ладусь, не представляю! Но я докопаюсь до правды. Сейчас соберусь и поеду в офис, а оттуда прямиком к Роме. Попытаюсь еще раз прорваться в больницу или хотя бы узнать, как у него состояние. Да и дозвониться, в конце концов. А ты сейчас идешь, ложишься и хотя бы пару часов, до подъема синичек, отдыхаешь, и это не обсуждается! – отрезала подруга.

Вот только легко сказать – идешь и ложишься. На практике это оказалось куда сложнее. Но с Ниной спорить было себе дороже, да и организм был уже на пределе своих возможностей, поэтому, как только дверь за ней закрылась, я все-таки нашла в себе силы отнести свое тело на диван в гостиной и прилечь.

Прикрыла глаза, а в голове каша. Месиво из мыслей и воспоминаний. Все настолько не радужно – хоть волком вой! И это еще дети не проснулись и не начали спрашивать “где папа?”. А они начнут. Больше чем уверена, начнут, потому что очень не любят, когда им врут, а Рома обещал. Обещал приехать домой. Обещал прочитать им перед сном сказку. И не приехал… Наоборот. Еще и нам, по словам этого ползучего гада, приказал сматывать удочки, собирать вещи и съезжать…

Так может, и правда, надо?

Нет.

Нет, не верю!

Хоть убейте, не верю, что все было ложью и игрой! Рома не такой. Он бы так не поступил. Со мной, может быть, но с детьми? Никогда! А это значит, что Ростовцев врет. Я не знаю, что случилось, и почему Бурменцев даже не попытался со мной за все это время связаться. Почему позволил Стеф быть рядом, а мне нет. И почему дал выгнать меня из палаты. Но точно знаю, что я должна и могу ему доверять.

Сжала веки, удерживая наворачивающиеся слезы. Зубы стиснула, чтобы не всхлипнуть. А когда ладони коснулось что-то мокрое, аж взвизгнула, подпрыгивая. Открыла глаза, а там мокрый черный нос в ладошку мою тычется. Звереныш наш новый, лапами на диван опираясь, стоит и поскуливает жалобно потихоньку. Ластится, как будто не собака, а котеночек.

– Ты же мое солнце, что, сбежал, от синичек?

Подхватываю его на руки, поднимая к себе на диван. Сам он маленький еще совсем, не запрыгнет. Лапки коротковаты. Смешной такой и удивительно послушный для своей породы. Невольно снова думается, это каким же надо быть бесчувственным сухарем, чтобы такое золотце выкинуть?

– Тоже тебе не спится, да? – треплю собачонку за ушами, а он и рад. Устраивается у меня под боком, морду свою на лапки положив, и закрывает глаза.

И так тепло от него, так уютно. Так умиротворяет ленивое поглаживание светлой шерстки, а уж как забавно он поскуливает, вообще колыбельная для расшатанных нервов… что сама того не замечая, я наконец-то проваливаюсь в забытье. Ненадолго, но все же это лучше, чем ничего.

Рома

Утро облегчения не принесло.

Спал я, как убитый, после вколотого медсестрами снотворного. А вот проснулся с тяжелой головой, по-прежнему набитой ватой. Плюсуем сюда ноющее плечо, ломоту во всем теле от режима ленивого “бревна” и накрученное от безделья ощущение, что я абсолютно отупел – вот так прошел мой день. Фантастически дерьмовый день, в течение которого я силился вспомнить хоть что-то.

Бесполезно.

Стены давят что снаружи, что внутри, в голове. Эти отрезавшие от воспоминаний заслоны хочется расколошматить вдребезги! А к вечеру появилось желание разнести не только их, но и палату, которая начала раздражать своей аскетичной унылостью и бесконечным стрекотом под ухом медицинских приборов.

В итоге, к восьми часам я дошел “до ручки”. Через споры и препирательства с лечащим врачом я отказался от дальнейшей госпитализации. Размашисто подписал бумаги, что, в случае чего, клиника за мою “безвременную кончину” ответственности не несет, и побрел в “номер” собирать свои скромные пожитки.

Чувствовал я себя сносно. Рука совсем слабо поднывает, а единственным раздражителем в физическом плане является голова. Но потерять воспоминания за две недели – это не за все сорок лет! Переживу как-нибудь, не беспомощный инвалид. Всего лишь на голову отбитый. Тем более док сам сказал, что это вопрос двух-трех дней.

Пишу Петру, чтобы был готов забрать меня в семь по указанному адресу, а уже в начале седьмого в палату заваливается Ростовцев с моими вещами, которые я попросил притащить из офиса. Благо, запасные всегда держу там, а то никогда не знаешь, в какой момент, на какую рубашку прольется кофе.

Благодарю друга и быстро переодеваюсь, поглядывая все это время за ним. Странный Степыч сегодня. Если не знать его, то ходит, трындычит и улыбается, вроде как всегда, как обычно. Но на его беду, за столько лет я уже запомнил, как он выглядит, когда нервничает. И сегодня он не просто нервничает, а ощущение, будто у него задница горит. Только вот с чего бы это?

“Не верь Степе…” – крутится в голове голосом Стеф, как назойливая муха у уха жужжит. Ни прогнать, ни прихлопнуть.

– Чего такой дерганный?

– Кто? – прекрасно играет удивления друг, замирая у окна. – Я?

– Ну, не я же. Маячишь перед глазами, как маятник.

Ростовцев отмахивается.

– Да так, дела семейные. Ты как себя чувствуешь? Память не вернулась? – спрашивает и ладонью лоб вытирает, так напрягся, аж испарина выступила.

Я отвечать не тороплюсь. Натягиваю рубашку. Застегиваю пуговицы и наблюдаю. И только справившись со всеми, кидаю:

– Нет. Пока.

– Дерьмово…

– Не то слово. Слушай, а что у вас со Стеф? Поругались? – решаю прощупать почву.

– С чего ты взял? – забегали глаза друга. – Она что-то сказала?

Я пожал плечами. Оставил его вопрос без прямого ответа, бросив:

– Значит, показалось.

Закончив с одеждой, натянул на запястья часы и потянулся в ящик за портмоне и документами, а на глаза попались два странных браслета.

Зависаю.

Махом своей “нездоровой” головой анализирую. Как их там называют? Фенечки, кажется. Разноцветные переплетенные нитки. Крепко, но незамысловато, явно ребенок делал.

Ребенок…

За грудиной что-то бьет. Неосознанно прошивая насквозь. Пульс решает сбиться с ритма, а руки сами к этим браслетам тянутся. Достаю и кручу на ладони, напрягая извилины, но хоть убей – не помню, мои ли? Треш какой-то.

– Это что? – спрашиваю, показывая вещицы Ростовцеву.

Тот хмыкает, по лицу проходит гримаса, да такая, что аж перекосило.

– Да фигня какая-то, выбрось, – кидает пренебрежительно и тянет руку.

Я отдергиваю пальцы, пряча эти две фенечки в ладони, кидая на Ростовцева предупреждающий взгляд:

– По-моему, ты забываешься, Степыч.

Убираю нитки в карман брюк, сгребая все вещи в спортивную сумку.

– И в чем это, позволь спросить?

– Я мнение твое не спрашивал.

– Ладно, не будем же мы из-за такой ерунды ругаться?! Они может вон, вообще не твои. Старый “клиент” палаты, может, забыл.

– Мои, – отрезаю.

– Ты же ни черта не помнишь…

– Я знаю, что мои. Лучше скажи, ты меня в больницу привез?

– Ну, я. Мог бы, между прочим, хотя бы спасибо сказать.

– Спасибо, но телефон мой где?

Ростовцев на мгновение теряется. Хмурится, но быстро берет себя в руки, ими же и разводя, заявляет:

– Все, что было привез, Ромыч. Документы, портмоне, ключи от квартиры и от тачки. Все. Она, кстати, на стоянке у ментов, разбитая, туда ее оттащили. А вот телефона там не было, увы.

Я ухмыляюсь, переспрашивая:

– Не было? У меня не было с собой телефона? Серьезно?

– Выходит, что нет, – пожимает плечами Ростовцев. – И вообще, ты чего на меня смотришь, как на врага народа? Я почем знаю, какого лешего ты без мобильника выбрался из дома? Или у тебя есть, что мне предъявить? Так давай! Но кругами ходить не надо, я в твою черепушку, Бурменцев, не залезу при всем желании.

– Ладно, – киваю, – не пыли. Чувствую себя просто ущербным с такой башкой. Вот, видать, и лезет из всех щелей.

Торможу со своими нападками, оглядывая палату. И правда, что-то накинулся на человека, который вроде как помогает. Нехорошо так. И не важно, что внутри поганое чувство, что что-то делаю не так. Причин не доверять Ростовцеву нет, а Стеф… ну, мало ли, что могло произойти между братом и сестрой. Как повздорили, так помирятся.

Остается только загадка с этой дерзкой девчонкой со знакомым голосом, но и этому пазлу рано или поздно найдется местечко в общей картинке.

Оказавшись на улице, после хоть и дорогой, но все же больницы, с наслаждением полной грудью вдыхаю морозный воздух. Ощущение, что в больничке провалялся не сутки, а минимум месяц.

У крыльца уже стоит служебная машина и навстречу выскакивает Петр, открывая мне дверь с пассажирской стороны.

– Роман Викторович, раз вас видеть живым и почти здоровым.

– Спасибо, Петь, – хлопаю водителя по плечу, – и я тебя рад.

Уже собираюсь забраться в салон, когда рука Ростовцева тормозит меня. Оглядываюсь, он снова мнется, как баба. Не выдержав, подталкиваю, говоря:

– Давай уже. Выкладывай.

– Да тут такое дело, Ром, знаю, как ты все эти экстренные переносы важных встреч с инвесторами не любишь, но тут я был бессилен. Честное слово, пытался договориться.

– А конкретней?

– Помнишь, у нас на конец января встреча была назначена по поводу большого контракта на застройку сети торговых центров? Коломин, помнишь такого? А то мало ли, кто знает, какую часть памяти еще отшибло.

– С рабочей порядок, ее, видать, не затронуло. Припоминаю.

– Вот там есть проблемка.

Напрягаю “котелок”, где-то на задворках сознания вырисовывается воспоминание о договоренности с Коломиным и его фирмой “КолИнвест”. Не просто большой контракт, а огромный, суммы в котором исчисляются миллиардами и далеко не рублей. Проект по сотрудничество на ближайшие пару лет разрабатывали мы всей фирмой весь прошлый год, и через тернии, постоянные нестыковки, переделки и бодания только в конце ноября пришли к консенсусу с Коломиным и его бесчисленными “помогаторами”. Подготовительный этап застройки, по плану, должен был начаться в марте этого года, а встреча и подписание бумаг на перевод первой партии денег от фирмы “КолИнвест” – в конце января.

Да уж, Бурменцев, как тебя по голове не бей, работу из нее вытравить нереально. Браво! Трудоголик до мозга костей.

– Что с ним не так опять, с Коломиным?

– Да все так, просто сроки сдвинули. Вчера днем позвонили, настояли на срочном перенесении подписания бумаг.

– На когда?

– На завтра.

– Это шутка такая? – улыбаюсь я, искренне полагая, что Ростовцев не может мне это сейчас заявлять серьезно.

Вот только хрен то там.

– Я же говорю, пытался с ними урегулировать вопрос. Не выходит, уперлись и заявляют: либо так, либо никак, а нам терять такой контракт сейчас, ну совсем не выгодно, Ромыч! Да и, с другой стороны, что тут такого? Что может пойти не так? Подпишем сейчас, начнем строительство по плану, не вижу проблем, тем более, у нас все готово.

– Контракт на огромные бабки, его нужно еще раз пересмотреть и перепроверить. Все, от счетов до смет. Чертежи, фирмы подрядчиков, работы уйма, а офис только-только выползает с длинных выходных. Как ты себе это представляешь? Лично я с трудом.

– Я все перепроверил. По крайней мере, с финансовой стороны – все шоколадно. Или ты мне не доверяешь, Бурменцев? Другу своему, с которым столько лет рука об руку? – ухмыляется, корча из себя униженное достоинство Ростовцев.

Хочется ляпнуть ему, что в бизнесе друзей нет, но прикусываю язык. Вопрос, конечно, не в бровь, а в глаз, и с таким состоянием моей памяти я даже себе не доверяю, но и это озвучивать не собираюсь.

– Где и во сколько встречу назначили?

– В двенадцать, ресторан “Пифагор”. Что, я звоню Коломину и говорю, что все в силе?

Ой, не нравится мне это. Бизнес не любит поспешных решений и не в срок подписанных договоров, не важно – раньше или позже. Особенно, когда дело касается таких грандиозных и масштабных проектов, которые втягивают в кабалу на несколько лет. Поэтому я не тороплюсь, с этой мыслью надо “переспать”.

– Переварю и утром дам ответ. Встретимся в офисе, Степыч. Бывай, – киваю другу и, не имея намерений продолжать разговор, сажусь в прогретый салон авто фирмы. Откидываю голову на подголовник и потираю пальцами переносицу.

Нет, все-таки слабость еще есть…

– Куда едем, Роман Викторович? Домой?

– Да, Петь, – киваю и взглядом провожаю клинику с ярко светящейся в ночи неоновой вывеской. Угораздило же… загреметь.

Еду и думаю, что как-то… непонятно. Одно слово, а описывает все – от физического до морального состояния. Особенно последнее донельзя дурацкое.

Отрывая взгляд от проносящегося города, утопающего в снегу за окном, и вспомнив про цветные браслеты из ниток в кармане, достаю их. Хрен пойми, зачем. Просто по наитию.

Кручу в пальцах, ощупывая нитки и рассматривая. Пару раз ловлю в голове “вот-вот”... но нет. На том моменте, когда уже кажется, что ты зацепился за правильную мысль, она схлопывается и исчезает. И во всей этой катавасии в голове одно только крутится предельно четко. Имя. Причем мое, но со странной тянущей буквой “р”. Какое-то рычащее “дядя Р-рома”.

Это еще больше вгоняет в ступор! Ничего не пойму! В моем окружении нет никого с таким произношением “р”, да и явно это голосок ребенка. А из детей и подавно у меня одна Ника…

Точно, Ника!

Но она вообще с буквой “р” не дружит, я для нее вечный “дядя Лома”.

Тупик, в общем. То ли ты тупик, то ли ты зашел в тупик, Бурменцев – одно из двух.

Сжимаю фенечки в руке и бросаю взгляд обратно на дорогу. И все-таки, какого черта я делал вчера рядом с городской квартирой? Что я там забыл? Может…

Прежде, чем успеваю додумать мысль и остановить себя, говорю:

– Петь, давай-ка мы сегодня не домой поедем. А на квартиру завернем. Там останусь.

Петр бросает на меня взгляд в зеркало и улыбается, говоря что-то совсем пространное:

– Вы после появления синичек там чаще оставаться стали, смотрю. Хоть они и упорхнули, а все равно приятно на атмосферу в квартире повлияли. Это хорошо…

Чего, мать его?

Синичек?

Каких еще синичек?

Вроде никогда за собой большой любви к орнитологии не наблюдал…

Лада

После бессонной ночи утром меня вырубило.

Я даже не слышала, как проснулись синички.

Да и они хороши, партизаны! Ходили на цыпочках, шушукались и старались не шуметь. Как потом оказалось, даже умудрились накормить и себя, и собаку. Правда, хлопьями, но все же…

Самостоятельные мои дети, хотя с такой-то горе матерью это не удивительно!

Так что, если бы не звонок телефона уже во втором часу дня, я, возможно, так и проспала бы до глубокого вечера. Но от трели мобильного подскочила на диване, как ошпаренная, трясущимися руками нащупывая его под подушкой, в надежде, что это Рома.

Промах.

Нина.

– Да, слушаю?

– Спишь? Правильно. Ты нам нужна в трезвом уме и здравой памяти, Синичкина.

– Ты мне лучше скажи, тебе удалось с Ромой встретиться, Нин?

– Нет, врача тут, похоже, крепко держит Ростовцев, сама понимаешь за какие части тела, – фыркает Нина. – К Бурменцеву никого не пускают, ход закрыт. Но, по крайней мере, болтливая медсестричка по секрету сказала мне, что все с ним хорошо. Если не считать перелома, ушибов и сотрясения, то цел и невредим наш Ромка.

– Тогда я ничего не понимаю! – сокрушенно вздохнула я, растирая ладонью заспанное лицо.

– Что ты не понимаешь?

– Почему он меня не узнал? Почему сам не выходит на связь? – начинаю выпаливать по второму кругу одни и те же вопросы. – Ладно, со мной, но с тобой! И почему, в конце концов, он терпит присутствие Ростовцева? Тебе не кажется все это не просто странным, а совсем не логичным?

– Кажется, – задумчиво тянет подруга, – но ответов у меня на это тоже пока нет. Не все сразу, Ладусь.

– И что будем делать дальше?

– Ждать. Ждать, когда Рома сам выйдет на связь или выйдет из клиники. Зная Бурменцева, могу предположить, что долго он в больничке валяться не сможет. Поэтому сегодня-завтра уже поймаем его дома или в офисе и уже там вытрясем из него все ответы на твои вопросы.

– Сегодня-завтра? Нин, я сойду с ума…

– Отставить, Синичкина! Никаких сумасшествий. Пробуй ему дозваниваться, хотя вероятность, что он возьмет трубку, катастрофически мала.

– А ты куда дальше? На работу?

– Да, сейчас в офис, – брякнула на заднем фоне сигнализация машины подруги, – я только вышла из клиники, а вечером поеду, смотаюсь в область. У меня есть один знакомый в правоохранительных органах, который маякнул, что виновника аварии, в которую попал Рома, поймали. Задержали в городке неподалеку от столицы. Смотаться хотел, да просчитался, торопыга.

– И зачем тебе это? Пусть с этим “органы” и разбираются… – напряглась я.

– Затем, что хочу исключить версию с умышленным ДТП, Лад. Да и я пиарщик, в конце концов, как бы цинично не звучало, но даже на таких вещах, как авария, можно правильно сыграть и обелить репутацию Бурменцева в прессе. А для этого мне нужны сведения “из первых рук”.

– Я за тебя волнуюсь. Не лезь в это, Нин! Не хватало, чтобы еще с тобой что-то случилось. Я этого уже точно не переживу!

– Я не одна, я поеду с этим самым знакомым. Парень крепкий и надежный, не волнуйся. Все со мной будет хорошо.

– Крепкий и надежный? – фыркнула я. – Макар не заревнует?

– Макару знать об этом не обязательно, – ухмыльнулась подруга. – Меньше знает, крепче спит. А ты давай, приходи в себя, Синичкина! Все разрешится, со всем разберемся, врагам накостыляем, Ромку в семью за шкирку, если понадобится, обратно притащим…

– Мне бы твою уверенность.

– Все, без истерик, Лад. До связи! – напутствовала подруга и сбросила вызов, пообещав держать меня в курсе последних новостей.

Я устало вздохнула и печальным взглядом проследила, как потух экран.

Ну вот, только встала, а уже снова голова разрывается. Надо выпить таблетку и попытаться изобразить из себя живого человека. Роль мамы никто не отменял.

Но не успела я и дернуться, как в гостиной появились моих два чуда:

– Мам, ты пр-роснулась? Пр-ривет!

– С добрым утром, мамуль! – облепили меня синички. Заскакивая с ногами на диван и обнимая крепко-крепко, будто чувствовали, маленькие чертята, что мне сейчас их поддержка, ой, как нужна. Маленькие ручки доверчиво и трепетно обхватили меня за шею, а губки дружно чмокнули в обе щеки. На душе моментально потеплело.

– Проснулась, – потрепала я светлые макушки. – А вы давно встали? – обняла за плечики, притягивая к себе малышню.

– Давно, – кивнула Маруся.

– Почему меня не разбудили?

– Жалко, мам, – пожал плечами сынок. – Ты так сладко спала. А мы уже взр-рослые!

– И самостоятельные!

– Да вы же мои хорошие, – чмокнула розовые щечки.

– Мам, а где папа? Почему он вчер-ра не пр-риехал?

Началось. Внутри все оборвалось. Этого вопроса я больше всего и опасалась. И ладно, если ответить на него придется раз, но несколько дней врать и отговариваться с моими пронырами точно не получится. Смышленые они у меня, и вранье за версту чуют.

Эх, где же ты, Бурменцев? Ты же им обещал…

Я вздохнула и попыталась выдавить из себя улыбку, сказать как можно уверенней:

– У папы много работы. Пришлось ему ночевать в офисе, дети. Увы, так иногда бывает.

– А что, на работе можно спать? – искренне удивилась Маша.

– Глупости, там же нет кр-ровати, мам!

– Не совсем можно, но в особых случаях такое допускается, Марусь. И нет, кровати нет, Лев. Там спят…э-э-э… сидя. На стуле.

Да, Синичкина, объясняльщик из тебя такой себе. А еще врать ты совершенно не умеешь.

Судя по взглядам детей, они тоже так подумали. Но тактично промолчали.

Лев только протянул:

– Поня-я-ятно. А мы позвонить ему можем?

– Думаю, можем, да. Давайте, наберем.

Может, с легкой руки детей случится чудо и нам ответит Рома, а не безжизненный автоответчик?

Я схватила телефон и набрала номер, радом с которым в списке “исходящих” цифра уже перевалила за две сотни. Набрала, включила на громкую и замерла в ожидании гудков. Сердце подскочило к горлу и… спикировало в пятки, когда чуда не случилось. Абонент по-прежнему оказался не абонент.

– Занят, наверное. Но ничего, дети, мы наберем еще раз, позже. Идет?

Дети вздохнули, кивнули и повесили носики. Правда, ненадолго, потому что к нам притопал их новый “друг”, виляя хвостом и звучно погавкивая.

– С ним пора гулять, мам, – напомнила Маруся, подхватывая лабрадорчика на руки. – Он в туалет хочет.

– Пора. Сейчас быстро соображу что-нибудь на обед и пойдем.

– А папа точно пр-риедет? – уточнил Лев, вскакивая с дивана.

Сынок посмотрел на меня внимательно и прицельно – в самую душу заглянул своими большими и умными глазами. Мне пришлось собрать все крупицы своего не великого актерского мастерства, чтобы кивнуть и уверенно сказать:

– Конечно, он же обещал!

Лев, кажется, поверил.

Маруся тоже.

Дети, удовлетворившись моим ответом, умчались в детскую, собираться. Я же, устало опустила голову на руки, прикрывая глаза.

Это хорошо, у них сейчас есть собака, которая перетягивает все свое внимание. А потом? Чем я буду отговариваться потом?

***

День выходит нервный.

Нина больше не звонит. Зато пару раз набирает обеспокоенная моим состоянием мама. Я, не вдаваясь в подробности, рассказываю ей, что случилось, и слышу то же, что и от Нинель: “не паникуй” и “все будет хорошо”. И это так злит! Что зубами хочется клацать и посуду бить. Конечно, легко сказать – не паникуй, и совсем нелегко это сделать, когда на глазах жизнь рушится, а по пятам дети ходят, которые раз в час нет-нет, да спросят: а когда приедет папа?

Какой тут “не паникуй”?!

Я хоть и стараюсь держать себя в руках, но морально это оказывается не так просто. Мысли то и дело улетают в переживания и самокопание. Из-за нервного напряжения я превращаюсь в деревянную, не способную на эмоции куклу.

В итоге, дети теряют всякую надежду меня растормошить и перемещаются с играми в детскую. Песель за ними хвостиком.

Кстати, как только все разрешится, надо бы его к ветеринару и заняться поиском нового дома. Хотя, уже даже я внутренне не верю, что у меня хватит сил отобрать щенка у синичек. М-да уж... похоже, пора новому члену нашей семьи подбирать звучную кличку.

Я остаюсь одна на кухне и, пока соображаю нам ужин, не выпускаю из рук телефон, все набирая, набирая и набирая номер Бурменцева. И казалось бы, на четвертом десятке уже пора остановиться. Бросить эту затею! Но я не сдаюсь. Уж не знаю, в какую магию я верю, но в сердце теплится надежда, что рано или поздно Рома ответит.

За окном потихоньку начинает темнеть и снова идет снег.

Я, лениво помешивая салат в салатнике, с отупевшим взглядом и пустотой в голове таращусь в окно, когда словно током прошибает мысль. Она такая неожиданная, но вместе с тем такая очевидная, что аж самой смешно становится. Истеричный хохот срывается с губ, а руки начинают трястись, как у алкоголика перед бутылкой.

Я знаю, кто может мне помочь!

Демьян!

Вот кто точно знает, что делать и в какие двери стучаться в этой ситуации, так это Нагорный!

Отскакиваю от тарелки и выпускаю ложку из рук так резко, что она вываливается из салатника и со звоном приземляется на пол. Ну, и черт с ней!

Отмахиваюсь и кидаюсь к телефону. Торопливо пролистываю записную книжку в поисках нужного мне контакта, а когда нахожу, подпрыгиваю на месте от радости. Нелогичной и неуместной радости.

Дурочка! Несообразительная дурочка, Услада! Сразу надо было звонить Анфисе!

Пару мгновений и с десяток нервных ударов сердца спустя, слышу:

– Лада? Привет!

– Фис? Господи, Анфиса, ты не представляешь, как я рада тебя слышать и как мне нужна ваша с Демьяном помощь! Роме нужна…

На том конце провода виснет тишина. Недолго. Пару секунд, пока собеседница переваривает услышанное. И тут же сбрасывая все веселье, говорит:

– Так, спокойно, Услада. Давай, рассказывай, что случилось. Ты на громкой, Демьян тут.

– Лада? – раздается в трубке мужской приятный голос. – Что стряслось?

В этот момент уверенный и непоколебимый голос друга Ромы становится для меня бальзамом на истерзанную за последние сутки душу!

Я выдыхаю, успокаиваюсь, чувствую, что готова улыбаться и рыдать. От счастья и от мысли, что уж Демьян точно что-то придумает! Однозначно. Как только я не додумалась до этого сразу?

– Рома попал в ДТП, ребят…

Долго не ходя кругами, вкратце пересказываю семейству Нагорных все события, произошедшие за последние сутки.

С того момента, как мы не виделись, прошло всего ничего, а ощущение, что целая вечность!

Анфиса то и дело охает в трубке, а Демьян, не теряя настроя и даже на мгновение не допуская паники в свой тон, максимально сдержанно что-то спрашивает, уточняет, параллельно пытаясь успокоить и меня, и свою разволновавшуюся жену.

– Нина сегодня была в больнице, ее не пустили.

– Название клиники помнишь?

– М-м…

Я зажмуриваюсь, напрягая свои потрепанные извилины. Воспроизвожу в памяти ту самую зеленую вывеску над крыльцом, на которую сегодня ночью “любовалась” в ожидании такси, когда меня выкинули за порог, и без единого сомнения выпаливаю название. Примитивное и избитое.

Демьян задумчиво отзывается:

– Если я не ошибаюсь, то это клиника его друга. Друга Ростовцева. В общем, так, сейчас попытаюсь до них дозвониться и что-то узнать…

– Просто так не скажут, – предупреждаю я.

– Мне скажут, – успокаивает Нагорный. – А если нет, то будем действовать не просто так, Синичкина. Не дрейфь, мы и не из таких передряг выбирались.

Вовремя прикусываю язык, чтобы не поинтересоваться, “а из каких?”, и киваю. Сообразив, что по телефону меня не видно, бросаю:

– Поняла.

Демьян, напоследок беззлобно отчитывает меня за то, что не позвонила раньше и, приказав не терпящим возражения тоном:

– Жди, сейчас перезвоню, – бросает трубку.

Я выдыхаю. Только сейчас понимаю, что весь разговор до судороги сжимала пальцы в кулаки.

Устало усаживаюсь на табуретку, прикрывая глаза. Ну вот, хоть что-то сдвинулось с мертвой точки.

Стараясь не думать о Нагорных, не смотреть на время и не считать секунды в ожидании звонка, с горем пополам довариваю куриный суп. В начале восьмого усаживаю детей за стол, впихивая в их ладошки ложки.

Двойняшки настолько возбуждены, что даже не замечают, как перед ними вырастают две ароматно благоухающие тарелки. Ожесточенно спорят, только я не сразу понимаю, о чем.

– А если “сосиска”?

– Сосиска? Лев, кто называет собаку “сосиска”? Фу! – морщит носик Маша. – Лучше “пушок”.

– Так зовут котов, а не собак.

– Тогда “лучик”.

– Не-а, не сер-резно, Мар-русь.

– А что тогда сер-рьезно?! – передразнивает брата Маша.

– Ма-ам! Она др-разнится!

Детвора переглянулась и показала друг другу высунутые язычки.

Я нахмурилась, шпана присмирела и заработала столовыми приборами, активно пыхтя своими носиками в сторону друг друга.

Очевидно, мы уже начали новое имя щенку подбирать… что ж, как я и предполагала, собаке в нашей семье – быть. Эта самая сосиска-пушок, кстати, сидит на табуретке у стола и внимательно наблюдает за детьми. Смышленый песель словно понимает, что это его тут судьба решается.

– Может, Рич? – предлагаю я, садясь за стол. – Красиво и серьезно?

Дети задумчиво переглядываются и кивают, соглашаясь.

– Мне нр-равится.

– И мне.

Я улыбаюсь, хватаясь за ложку, когда телефон начинает трезвонить.

Анфиса.

– Кушайте, дети. Я сейчас вернусь.

Подхватываю мобильник и выхожу в коридор, стараясь говорить потише:

– Да, Фис?

– Это Демьян, Лада. Я дозвонился до клиники. Бурменцев сегодня выписался. Буквально полчаса назад уехал оттуда, отказавшись от дальнейшего лечения. Полагаю, все с ним в порядке, но телефон его по-прежнему недоступен.

– Мы с Ниной предположили, что его вообще у него нет.

– Вероятно. В общем, ты сегодня не дергайся и не волнуйся. Если выписался, значит, жив и здоров. Если сегодня не объявится, не приедет или не позвонит, то завтра в обед я уже буду в городе и проеду до его офиса.

– Может, я…

– Не может, – перебил Демьян. – Я один из акционеров на его фирме, меня они развернуть права не имеют. А вот тебя запросто. Даже на пороге приемной его не пустят, раз там сейчас промышляет Ростовцев. Нинель, скорее всего, тоже. Да и я ей звонил, она за городом, когда вернется, пока непонятно. Что-то там с этим “товарищем” мутно.

– А если к нему домой? Сейчас поехать?

– А детей ты с кем оставишь, Синичкина?

– С собой…

– Не самый лучший вариант. На ночь глядя, по морозу. Тем более, дом у него за городом, путь неблизкий. Да и жди, может, Бурменцев сейчас сам приедет к вам на квартиру.

– Ох, сильно в этом сомневаюсь…

– Почему?

– Говорю же, у меня такое ощущение, что он меня просто не узнал! Слушай, Демьян, – прикусывая я губу, собираясь сморозить абсолютную глупость, – а он мог потерять память?

Эта мысль тоже проскочила у меня в голове не так давно. После разговора с мамой, которая намекнула на подобную возможность, мол, я видела в сериале и “бла-бла-бла”. Конечно, где реальная жизнь, а где сериал, но кто знает?

– Потерять память? – переспросил мужчина.

– Ну… после удара, сотрясения. Это возможно. Наверное. Чисто теоретически…

Нагорный какое-то время молчит в трубке. А когда заговаривает, меня аж подбрасывает от его:

– Мог. Да, наверное, ты права. Хотя это уже что-то в духе сопливых мелодрам, но такой возможности не стоит исключать. Тогда тем более тебе с детьми ехать нельзя, Услада. Представь, какой для мелких будет удар, если Бурменцев вас не узнает?

Логично.

Увы, но это так. И если Рома действительно потерял память и сейчас не догадается сам приехать сюда, на квартиру, то мне остается только ждать завтрашнего дня и приезда Демьяна в город.

– Тогда я завтра поеду с тобой в офис к нему, – заявляю решительно немного погодя. – И это не обсуждается. Я и так уже сутки все чего-то “жду”.

– Хорошо, – даже и не думает протестовать мужчина. – Я за тобой заеду.

– Не стоит, я сама. Во сколько?

– Давай в половину двенадцатого? Адрес его фирмы знаешь?

– Да-да.

– Ну, и отлично. А сегодня постарайся отдохнуть, и не накручивать себя, Синичкина. Все под контролем. Если что-то случится или понадобится, звони в любое время дня и ночи. Сейчас Фиса скинет тебе сообщением мой номер.

– Хорошо, – киваю я, поднимая взгляд в потолок. – Спасибо. Спасибо, Демьян, тебе и Анфисе. С вами поговорила, и на душе легче стало.

– Глупости. Прорвемся, – слышу по тону, мужчина улыбается.

Приятный он все-таки. И друг, видно, что не просто хороший, а идеальный. Ни в какое сравнение с Ростовцевым и его семейством.

Распрощавшись, я отключаюсь. Еще какое-то время задумчиво кручу телефон в руке, прохаживаясь вдоль коридора.

Потеря памяти…

Амнезия…

Какой процент вероятности потерять память после обычного сотрясения? Ну, ладно, может, не совсем обычного, и по голове Бурменцеву прилетело ощутимо, в такой-то аварии с “перевертышем”, но все же… это кажется за гранью фантастики. Но, если на минутку допустить, что все так и есть, то это сразу объясняет многое. Или даже абсолютно все: от его молчания до “дружбы” с Ростовцевым.

Ужасная ситуация.

Возвращаясь на кухню, где дети уже почти умяли весь свой суп, понимаю, что кусок в горло не лезет.

Демьян прав.

Нужно отпустить ситуацию и немного успокоиться. Иначе к моменту возвращения Ромы я буду трясущейся бледной немощью, и после потери памяти мужчина точно решит, что в такую бесцветную тень Синичкиной не мог бы влюбиться.

Предлагаю неожиданно:

– Малышня, а может, на улицу выйдем? Воздухом подышим, Рича выгуляем, в снежки поиграем, что думаете?

Что могли думать двое детей?

Глазки загорелись, улыбки хитрые по мордашкам расплылись и, конечно, они были “за”. Двумя руками за любой кипиш и уж тем более за ночные прогулки.

Рома

– Ну вот, приехали, – сообщает очевидное Петр, притормаживая у соседнего подъезда. У моего настолько плотно наставили машин, что не подъехать. Какой-то отчаянный смельчак вообще тачку посреди дороги бросил.

– Вижу, Петь. Вижу…

Тяну.

Выходить не тороплюсь. Кручу в руке фенечки и смотрю на окна своей квартиры.

Что за мысль так отчаянно бьется в черепушке? Не пойму. Раздражающе настойчивая мысль. В сердце что-то екает и сжимается при виде этого двора. Как будто он что-то крайне важное и значимое, хотя это не так. Никогда таким не был.

Чертовщина какая-то.

– Какие-то проблемы, Роман Викторович?

– Нет, Петь.

– Может все-таки домой? За город?

Поджимаю губы, потирая виски.

Может быть.

Но нет.

– Раз уж приехали, останусь здесь, – дергаю ручку двери, выбираясь из теплого салона. Прячу браслеты в карман брюк.

– Уверены?

Я в таком состоянии, что даже в имени своем не уверен.

– Завтра в девять подъезжай за мной, – бросаю, пропуская мимо ушей вопрос водителя. – Пока с машиной не разберусь, придется тебе меня возить.

– Без проблем. Всегда за радость.

Я киваю и прощаюсь с Петром. Закрываю дверь и ежусь. Холодный порыв ветра пробирается под расстегнутое пальто. Машинально тяну руку, намотать шарф на шею, а его нет.

Дурень, Ромыч! Ты же не носишь шарфы…

Служебное авто срывается с места и выезжает со двора. Я, скрипя снегом под ногами, втянув голову в плечи, шагаю к подъезду.

Во дворе тишина. Его-то прелесть я никогда и не замечал, а ведь планировка дома, благодаря которой получается просторный, закрытый со всех сторон двор, оказывается, не только удачное решение, но еще и уютное. Островок тишины в центре вечного шума. Особенно в такой поздний час, когда людей почти нет. Вон, только парочка молодая гуляет, да пес их носится по сугробам без поводка.

Снег медленно кружится в свете фонарей, и вообще атмосфера вокруг такая, что хочется замереть и голову запрокинуть в черноту зимнего неба. Что я и делаю, замешкавшись, не дойдя до подъезда.

Никогда в центре мегаполиса не ловил себя на таком меланхоличном настроении. Тут обычно ритм другой и жизнь другая, останавливаться и на луну таращиться некогда.

А я вот стою. Стою, особо ни о чем не думая, когда неожиданно в голову приходит житейский вопрос, которым стоило озадачиться еще по пути сюда. Шарю по карманам и выискиваю ключи. Достаю. От дома есть, а от квартиры ключей на кольце нет. Хотя я всегда носил их с собой в одной связке. Мало ли что.

Но сегодня их нет. Куда дел, кому отдал, зачем снял их – непонятно.

Зашибись…

Я аж усмехаюсь собственной глупости и недальновидности.

Ну, и как ты теперь в квартиру собираешься попасть, интересно, Бурменцев? Постучишь, вдруг домовенок Кузя откроет?

Будто в глупой надежде на чудо еще раз бросаю взгляд на окна квартиры. Сюда выходят обе спальни. На миг кажется, что там пробежала тень от света. Но нет. Восемнадцатый этаж – нереально. Да и с чего там взяться свету? Квартира девственно чиста и никто там уже давно не живет. За исключением, по видимому, каких-то “синичек”, которые недавно “гостевали”.

Без вариантов, в общем.

Да, Ромыч, конкретно тебе мозги сдвинули. Такой растяпой быть – еще надо постараться. Приехал, поддался порыву, теперь топай через всю “златоглавую” пешком до поселка, телефона-то нет. К утру как раз дойдешь.

И вроде надо расстроиться, но видать, напряжение настолько додавило, что я вопреки всему смеюсь. Вздыхаю и смеюсь, выпуская облако пара в морозный воздух. Оглядываюсь, может, кого попросить тачку вызвать, но никого нет. Молодая парочка с собакой и та ушла. Провал по всем фронтам.

Благо, хоть бумажник с собой, а такси придется старым добрым способом ловить – голосовать.

Изрядно подморозившись, разворачиваюсь и держу путь с территории двора. Уже дохожу до угла, когда за спиной слышится детский заразительный хохот.

Как вкопанный торможу.

Оборачиваюсь.

Сердце прихватывает. Темно и далеко, но силуэты девушки и двух детей, бегущих за собакой, выскочивших из моего подъезда, я рассмотреть способен.

Меня накрывает. Моментально ловлю дежавю, а в голове ярко, но всего на мгновение, вспыхивает другая зимняя картинка.

Я в машине… в плотном потоке, движусь к центру и смотрю в окно… радио что-то бурчит новогоднее… на улице трескучий мороз под тридцатник… остановка… и девушка… двое детей, смешные такие… носятся… хохочут и греют ладошки в варежках, потирая их друг о друга…

Дыхание перехватывает. А картинка всплывает и тут же исчезает. Рассеивается, как дым. Ни образов, ни лиц – ничего поймать не успеваю, но послевкусие от ведения вполне однозначно, теплом отдается в груди. Как что-то мое. Родное. Близкое. Важное.

Это вышибает. Выкашивает так, что в этот момент я морально полностью обезоружен. Почти физически становится больно. Хер пойми, от чего! Но чувство в груди колет острыми кинжалами, так, словно я что-то стремительно потерял или теряю. Буквально уплывает из под носа что-то жизненно необходимое для меня.

На мгновение даже вздрагиваю от мысли: а я точно один был в машине?

Да ну нет, идиотизм, Бурменцев!

Надо просто найти кнопку отключения этой гребаной сентиментальности и отоспаться. Вся проблема в голове. С ней и надо работать.

Не медля больше, отворачиваюсь от полной семейной идиллии и припускаю вон. Хватит с меня на сегодня эмоциональных потрясений.