Счастье с доставкой на дом

Глава 28

Рома

Голова трещит.

Тяжелая.

Ощущение, что ее кирпичами забили и свинцом утрамбовали.

В горле засуха и сухостой, ни сглотнуть, ни слово выдавить. Хреново, как после попойки. Вот только так надирался в последний раз я в бурной молодости.

Виски разрывает, и мысли разбегаются, заразы. Не поймать. В один момент кажется, сейчас ухвачу… а потом удар по мозгам – и пустота, как будто с разбегу лбом в стену влетаю. Аж до звезд отшибает.

В ушах “серый” монотонный шум и писк. Не сразу до меня доходит, что так пищат приборы в больничной палате. И какого лешего я забыл в больничной палате, тоже доходит с трудом…

Открываю глаза, фокуса нет. Картинка размыта еще, и свет лупит, простреливая до самого мозга. Приходится обратно сощуриться и прикрыть их рукой.

Рукой… м-м-м…

– Мать его!

Дерьмо!

В левом плече прошивает боль такая, что зубы сводит. Челюсти сжимаю и давлю стон. Каждая мышца напрягается. Какого черта?!

– Осторожно, молодой человек, без лишних и резких движений. Поберегите себя. Рука сломана, ей сейчас такие пируэты выписывать точно противопоказано.

Сломана?

Отдираю веки. Вторая попытка “прозреть” выходит удачней, картинка все еще не ахти, до “высокого качества” далековато, но тем не менее взгляд утыкается в мужика в возрасте, нависающего надо мной с умным видом и дурацкими усами. В белом халате с беспристрастным лицом.

Врач. Как пить дать.

– Где я?

Следует заминка.

– Вы помните, как вас зовут?

– Разумеется. Бурменцев Роман Викторович.

– Это хорошо, Роман Викторович. А что случилось, помните? Аварию?

– Аварию? – переспрашиваю, а в голове далекими тихими отголосками долетает что-то… да, помню…

Если сильно поднапрячься.

Скрежет металла и взбесившаяся тачка на гололеде…

Вроде как телефон даже в руке держал, вот только с кем разговаривал – ума не приложу.

Снегопад еще адский, как будто годовую норму за час вывалили… помню.

А куда я ехал и что было до этой аварии – не помню! Там в воспоминаниях пропасть: не перейти, не перепрыгнуть. За ней только слабое дребезжание отблесков того, как я в Штатах садился в частный джет, возвращаясь после длительной командировки в Москву. Даже, блин, цвет салон джета помню! Серо-кофейный.

А отрезок от перелета до аварии – просто стерся. Исчез, будто диск “форматнули”. Неприятное ощущение, как кусок из жизни выдрали, а вернуть его не получается, как ни напрягайся.

– Частично, – выдавливаю из себя, делая попытку сесть.

Только бдительный док не дает. Обратно на лопатки укладывает на больничную койку. Со стоном, но поддаюсь.

– Нельзя вам пока.

Собственно, уже и не хочется. Одно движение – мутить начинает, и палата кружится, приходится опять спящую красавицу изображать, зажмурившись. Хреново. Так хреново, что даже дышать невмоготу. Часто-часто и через нос. Приборы учащают свой писк, это добивает.

Надо же было так конкретно в…ляпаться, Бурменцев. Почти два десятка лет водительского стажа, и так попасть впросак, надо было Петра просить за мной приехать. Садиться за руль после многочасового перелета – дурацкая затея… Вот только я просил – это отчетливо помню! Тогда какого…?

– Голова раскалывается. Я ехал из аэропорта? – решаю уточнить.

– Аэропорта? – удивляется врач. – Возможно, но тогда сильно витиеватыми путями. А голова – это сотрясение. Легкое. Перелом и множественные ушибы да ссадины. Вам повезло, надо сказать, отделались малой кровью.

– Пока что у меня нет чувства, что я везунчик, док. Как долго я был в отключке?

– Три часа, плюс-минус.

– Какое сегодня число?

– Седьмое января.

Какого х…рена?!

Смотрю на врача, как на слабоумного, а чувствую себя таким.

– С вами все хорошо, Роман?

– Это шутка такая? Я в страну вернулся двадцать четвертого декабря.

– Кхм… – тянет доктор, – интересно.

– Ни хера не интересно! Последнее, что я помню до аварии, это прилет в страну. А по вашим словам было это пару недель назад, каким… макаром, – озвучиваю, а самого аж в ледяную дрожь бросает. Неприятный липкий холодный пот по спине катится градом.

Ничего не понимаю.

Ничего не помню.

Дыра какая-то!

– Частичная потеря памяти тоже может быть как последствие сотрясения. День, максимум два, и воспоминания вернутся. Видать, головой стукнулись чуть сильнее, чем я предполагал. Все восстановится, не переживайте.

Я фыркаю.

Легко, млять, сказать – не переживайте. А у меня чувство, что за гребаные две недели я забыл что-то важное. Да и вообще, знаете ли, жить с мыслью, что у тебя в памяти “яма” – не фонтан.

Вот только врач тут точно не при чем, Бурменцев. Срывать на него свою злость – фиговая идея.

– Как? – продираю сквозь горло. – В аварию я вляпался как? Никто не пострадал?

– Нет, вы ехали один, другие машины успели сориентироваться. А тот, кто влетел и протаранил бок вашего внедорожника, скрылся с места преступления. Его сейчас ищут. Полагаю, бедолага струсил, не удержал управление, а потом смотался. Я не дорожный инспектор, но на дорогах сегодня настоящий коллапс. У нас клиент за клиентом и ДТП на ДТП. Некоторых вон, до сих пор выхаживаем.

– Что за больница?

– Частная клиника, – называет адрес док.

– А где произошла авария?

Док говорит.

Я знаю этот перекресток.

Координаты его уколом в мозгу отдаются. “Перевернулся” я рядом с квартирой в новостройке, вот только какого лешего я там делал? Никогда не любил эти пустые апарты. Просто совпадение? Мало я в такое верю.

Что я упускаю?

Что, мать его, я упускаю?!

– Как я здесь оказался? В клинике?

– Друг ваш… – начинает док, но его перебивают.

– Я привез, – слышу неожиданно знакомый голос и только сейчас соображаю, что в палате мы с врачом все это время были не одни.

Ростовцев.

От стены отлепился и идет к больничной койке. Изнутри обдает каким-то нелогичным по отношению к другу желанием врезать ему. Неприятием, только попробуй пойми, почему. Аж кулак засаднило.

– Степыч?

– Я тебя привез. По счастливой случайности оказался рядом с местом ДТП. Ты как, Ром? Живой?

Вроде говорит как обычно, в своей ехидно-улыбчивой манере, даже с заботой. Вот только у меня от макушки до пят отторжение идет.

Хрен пойми, что происходит!

– Очевидно, что не фонтан, – отвечаю, пожимая протянутую другом руку.

Мысли в голове под засовом начинают еще истошней колотиться о черепную коробку. Только по-прежнему поймать не могу. А когда дверь в палату открывается, меня вообще передергивает от неожиданности, потому что на пороге появляется та, которую я тут точно не ожидал встретить.

– Привет, Ром, как ты?

– Стеф? Ты-то откуда тут?

Девушка сбивается с шага. Замирает, придерживая накинутый на плечи халат. Смотрит на меня большими глазами и испуганно косится в сторону брата.

Пауза затягивается.

– Я…

– Когда ты прилетела?

– А ты что, ничего не… – начинает да прикусывает язык. Степыч ее за руку дергает. Ощутимо так, что девчонка охает и взвизгивает. Как он ей его не выбил, плечо это, удивительно.

– Недавно, – с надрывом, но улыбкой меняет настрой Стеф. – Пару дней назад.

– Вы уже виделись, кстати, – говорит друг, улыбаясь.

– Да? А, да… – все еще стреляет глазами в сторону барта Стефания. – Вчера. Ужинали. В ресторане… Вдвоем.

Мы ужинали вдвоем?

Театр абсурда какой-то!

Со стоном опускаю голову на подушку, закрывая ладонью глаза. Походу, конкретно мне авария “мозг поправила”...

Лада

– Ты где, Синичкина?

– Уже вышла у клиники, Нин, – отчитываюсь, выскакивая из такси. – У вас все хорошо?

– Дети спят, собака ест. Я за тебя переживаю, Лада!

Я отмахиваюсь.

Снова.

Как полчаса назад, когда подруга вилась надо мной и пыталась удержать от ночной поездки в больницу, пока я лихорадочно напяливала на себя первую попавшуюся под руку одежду. Жужжала над ухом, уговаривая тем, что я сама слаба и свалилась в обморок.

Обморок.

Эта картинка аварии…

Машина Ромы, в которой еще днем мы ехали в город…

До сих пор в дрожь бросает!

Если бы не дети, которые нахлопали меня по щекам и привели в чувства, а потом позвонили Нинель с моего телефона, которая тут же примчалась – не представляю, чем бы все закончилось.

– Я в норме, – говорю, а у самой голос хрипит.

По крыльцу клиники лечу к двери, ноги едва не запинаются друг о друга. Нет, это не норма. До нее очень и очень далеко.

А ведь я знала!

Я чувствовала!

Я такая дура, что отпустила его!

– Видела я твою норму. Бледная, как поганка, и трясешься вся, как чихуа-хуа, прости господи! Синичкина, тебя все равно не пустят к нему ночью, разворачивайся и давай домой. Я пыталась прорваться. Бесполезно!

Да, пыталась.

После звонка детей Нина пыталась попасть к Роме в палату, но ее развернули медсестры и запретил лечащий врач. Мол, друзьям не положено, а уж в такое время тем более… Но я попаду!

Не знаю как, но обязана!

Это Нинель и говорю.

– Синичкина!

– Ну, что Синичкина?! – шмыгаю я носом. – Нин, ты понимаешь, что пока я не увижу его и не буду уверена в том, что он живой и дышит, я места себе не найду! Не знаю, не понимаю, не представляю, как я буду прорываться к Роме, но я не уйду, пока не увижу его, ясно?!

Нина вздохнула, и пошла на попятную:

– Ясно, не кричи. Я просто прошу, будь осторожней. Ты сама слаба. Потеря сознания, знаешь ли, это тебе не шутки.

– Знаю. Но даже если я и грохнусь где-нибудь в коридоре, то там целый штат врачей. Спасут. Откачают, не переживай, – бурчу, влетая в стерильный холл дорогой клиники, стуча каблучкам по начищенному до блеска полу.

– А ты я смотрю оптимистка, Ладка.

– Это истеричное.

– Ладно, держи меня в курсе.

– Хорошо, – бросаю и отключаю телефон, пряча его в карман.

Оглядываюсь. В такое время в коридоре малолюдно. Но на мое счастье, на глаза попадается медсестра в униформе, которая решительно топает к стойке администратора.

Я, не теряя ни минуты, подлетаю к ней и уже готова прорываться с боем и уговорами, но видать, мое бледно-зеленое лицо и опухшие от слез нос и глаза заставляют ее смилостивиться. А после того, как я на вопрос:

– Кем ему приходитесь?

Решительно отвечаю:

– Жена.

Девушка бросает:

– Ждите тут.

И куда-то уходит.

Я меряю нервными шагами коридор, пытаясь унять барабанную дробь сердца, и кусаю губы, моля всех, кого только можно, чтобы врач дал добро. В груди шторм, буря и землетрясение. Страшно, волнительно, меня накрывает попеременно то паникой, то истерикой. Хочется то смеяться, то рыдать и выть в голос, поэтому приходится прикусить губу и держать себя в руках. По новостям сказали, что водитель жив.

Жив…

Это уже хорошо.

Рома…

Бурменцев, знал бы ты, как я боюсь тебя потерять, а ведь я, дура, даже в любви ему признаться не успела!

Что значит “не успела”, Синичкина?!

Точно дура!

Идиотка безмозглая!

Такая формулировка мысли, будто его нет, а он есть! И все будет хорошо! Все должно быть хорошо! Обязано! Я девочка, и я верю в добрые сказки со счастливым финалом, где добро и любовь побеждают зло!

Верю!

Знаю!

Мне кажется, прошла целая вечность, прежде чем я увидела, как с другого конца коридора ко мне вышагивает уже знакомая медсестра, шурша тапками.

Сорвалась с места. Уже было кинулась к ней навстречу, но тут…

Запнулась.

Чуть носом пол не пробороздила, чудом удержавшись на своих хлипких трясущихся конечностях. Медсестра по коридору шагала не одна. И этого человека, к сожалению, я запомнила после одной встречи слишком хорошо…

Вот только что он тут забыл и почему его еще не закрыли за стальной решеткой в ожидании отбытия в места не столь отдаленные – вот это вопрос!

– Доброй ночи, Услада.

Ужасный. Противный. Мерзкий тип! И сейчас он, с нарочито вежливой, скользкой, как все его существо, улыбкой, останавливается напротив меня. Щелкает каблуками своих крокодиловых ботинок, по-деловому закладывает руки в карманы черных брюк и задирает щетинистый подбородок, мол, я смотрю на тебя свысока, девочка.

Отвращение горечью выступило на языке, и я поморщилась. Воспитания моего не хватило, чтобы удержаться, спросила ровно, стараясь, чтобы ни капли волнения не увидел этот индюк:

– Степан?

– Рад, что вы меня запомнили, Услада, – кивок.

Еще бы я тебя не запомнила! Сколько раз в мыслях перекручивала твою презренную фигурку в фарш на котлеты – уже со счету сбилась!

Сальный взгляд проходит по моей фигуре от макушки до пят. И вроде Ростовцев еще ничего не сделал, а ощущение, что на меня чан с помоями вывалили, хочется срочно в душ и отмыться. Желательно с хлоркой!

– Я вас оставлю, – говорит, заискивающе улыбнувшись Ростовцеву, медсестра и уходит, потупив от меня взгляд.

Я с трудом держу себя, чтобы не плюнуть ей в след. Предательница!

Возвращаю свое внимание на фигуру, перегородившую мне дальнейший путь, и сжимаю ладони в кулаки, впиваясь ногтями в ладошки. Боль отрезвляет. Хватит хороводы водить, спрашиваю прямо:

– Где Рома?

– С ним все более чем хорошо.

– Я хочу его увидеть.

– Боюсь, это будет сейчас неуместно, Услада.

– Неуместно? – охаю я от подобной наглости. – Неуместно – это когда такой подлый вор, как вы, Степан, ошивается в больнице рядом с человеком, который вас считал другом много лет и которому вы нож в спину всадили! – рычу я. – Вот это неуместно!

Ростовцева перекосило от злости. Лицо его побагровело и раздулось, как воздушный шарик, перекачанный гелием. Кажется, вот-вот рванет.

– Держи свой острый язык за зубами, девчонка! Ты рядом с ним без году неделя. Ни прав, ни черта не имеешь. Я его друг, человек, который знает его столько, сколько тебе лет. А знаешь, сколько у Бурменцева до тебя таких наивных душ было? Десятки!

Если какое-то у меня в сердце и дрогнуло сомнение касательно Ромы, то едва-едва. Дрогнуло и тут же лопнуло, как мыльный пузырь. А этот пингвин, наслаждаясь своим выдуманным превосходством, продолжал, как ему, очевидно, казалось, добивать с ехидной ухмылкой:

– Так что не воображай, что ты и твои, как там? Синички? Что вы какие-то особенные. Просто мимо проходящая станция. Твое время прошло, Услада Синичкина. Пора уступить место новой безмозглой курице, которая на его красивые слова поведется. Имей гордость уйти с достоинством.

До тошноты противно. Ощущение, будто я в зловонный клей вляпалась.

Погодите, что он там сказал? Уйти с достоинством? Безмозглая курица?

– Это вы про свою сестру, Степан, надо полагать?

Браво мне, голос не дрогнул.

Ай, да Услада!

Зато Ростовцеву будто пощечину засадила.

– Убирайся отсюда по-хорошему, Синичкина! Ты ему не нужна. Как думаешь, почему первым делом в больнице оказался я, а не ты? Ты эпизод! Мелкий и незначительный. Смирись.

– Я вам не верю, – улыбаюсь, качая головой. – Вы еще за свое поплатитесь. Я не понимаю, почему Рома не выкинул вас взашей до сих пор, но ни единому слову не верю!

– А если я скажу тебе, что первым человеком, которого твой Рома пожелал увидеть, когда пришел в сознание, была моя сестра, что ты на это скажешь?

– Скажу, что лапша на моих ушах уже не помещается, а врете вы так же наивно и по-детски, как мои пятилетки.

Ростовцев взревел. Молча. Но по глазам, что чуть не выкатились из орбит, было видно, как его раскочегарили мои слова. Занес руку, замахиваясь, я отшатнулась. Сжал кулак и со всей дури впечатал его в стену, по правую руку от меня.

Я вздрогнула. Внутренне. Очень надеюсь, что ему полегчало и он себе чего-нибудь сломал! Гордость, например.

– Бить женщину? Как благородно! Сестру тоже силой в больницу притащил, да?

– Ты забываешься, девчонка! – злющим чертом сделал выпад в мою сторону Степан, нависая бурой от злости скалой и хватая меня за шкирку. Бедный пуховик жалобно скрипнул. Вот только я не колыхнулась на этот раз.

– Где Рома?

– Он не хочет тебя видеть, наивная ты дурочка, Синичкина.

– Не верю!

– Так бывает. Взрослый дядя наигрался в благодетеля, – ухмыльнулся Ростовцев. – На жалости счастье не построишь, Услада. Все, сказка закончилась. Он отправил меня передать, чтобы ты убиралась из его жизни и желательно, как можно быстрей.

– У Бурменцева есть свой язык и смелость, чтобы сказать мне это прямо в лицо! В отличие от тебя, он за юбками не прячется!

– Пошла вон, тварь языкастая!

– И не подумаю!

– Собирай свои вещи, своих на хрен не нужных Бурменцеву детей и освобождай его квартиру. Ты же уже сделал это раз? Значит и сейчас тебе труда не составит тихо и молча уползти в свое гнездо…

Я пропустила мимо ушей.

Все пропустила!

И про квартиру, и про “один раз”, приказала себе даже не думать и не анализировать. Нет ничего противней, чем копаться в помойном ведре, а Ростовцев именно в него меня пытается запихнуть!

Я просто приосанилась, сжала своими пальцами его руки на воротнике моего пуховика, сжала так, что ногти врезались в его кожу, а потом, поражаясь собственной смелости, не ожидая от себя такой дерзости и решительности, привстала на носочки и почти шепотом, ухмыляясь, прямо ему в его противную, раздутую пингвинью морду, “по-дружески” поинтересовалась:

– Как глаз?

– Что? – опешил Ростовцев.

– Фингал твой, смотрю, уже сошел.

– Ах ты су…

– Жаль, – перебила я. – Жаль, что только под одним глазом. Надо было Роме тебе сразу оба подсветить, может быть, тогда ты лучше бы видел, какие у тебя впереди нерадужные перспективы, Ростовцев! – выплюнула этому пингвину в лицо. – У тебя и у Красильникова!

Меня ощутимо дернули за шкирку. Так, что я охнула, сознание на доли секунды поплыло, перед глазами заплясали звездочки, но всего на мгновение, а потом… Потом меня переклинило! Я зарычала, а мое ангельское, натренированное Львом и Машей, терпение, схлопнулось!

Это был адски тяжелый день! Я наревелась, повалялась в отключке, извела все свое сердце, заработала тахикардию, и в довесок ко всему выпила тонну успокоительного чая, поэтому да! Мне уже ни черта не страшно! Я. Хочу. Увидеть. РОМУ!

Скрипя зубами, со всей дури съездила этому козлорогу ногтями по его холеной роже, расцарапав до крови! Улучив момент, когда шокированный Ростовцев разжал руки, вырвалась из захвата. Полетела прямо по коридору, туда, откуда они с медсестричкой-предательницей вышли. Летела, проскальзывая сапогами. Чуть не впечатываясь в стены. Слышала у себя за спиной ор Ростовцева, который требовал немедленно вызвать охрану, но сердце лупило в груди так, что я, приказав себе не обращать внимания, перебирала ногами, заглядывая в окна палат…

Один поворот.

Второй поворот.

За мной следом шаги…

Одно окно.

Второе.

Плата за палатой!

Черт! Да сколько же их тут?!

Я бежала на чистом упрямстве, ведомая исключительно интуицией и верой в то, что когда-то же этому кошмару будет предел?! И когда, подлетая к двери очередной палаты, я увидела в окошке своего Бурменцева, чуть не разревелась от облегчения!

Жив, здоров и в сознании!

А потом углядела сидящую у него на кровати Стеф и… запнулась.

Запуталась в ногах и замешкалась. Слышала, как за моей спиной грохотал топот несколько пар ног, но замерла, не двигаясь. Глаза выцепили во всей этой кутерьме руки. Стеф держала Рому за руку. Нежно так и совсем не “по-дружески”, поглаживая пальчиком его запястье…

В груди болезненно прихватило сердце. И если бы не громогласное:

– Стой, дура! – от Ростовцева у меня за спиной и совсем близко, я бы наверное так и тупила.

Потом. Все потом, Синичкина!

Вот пусть Рома сам, глядя мне в глаза скажет, что это все – и я уйду! Клянусь, уйду и даже истерить не буду! Но не так…

Я рванула от себя дверь, залетая в палату с криком:

– Ром!

Успела уловить только удивленный взгляд Бурменцева и его попытку подняться с кровати, и меня тут же обхватили за талию чьи-то руки.

– Пусти меня! Ром! Рома! – зарычала, когда меня грубо, больно сжав, бесцеремонно из этой самой палаты выволокли, как гребаный мешок с картошкой!

Я пыталась сопротивляться. Билась и орала, как психбольная, выжимая из себя остатки и резервы всех имеющихся сил, но пора было признать, что одной синичке справиться с двумя массивными охранниками было не то что невозможно – нереально! Как я ни изворачивалась, как я ни брыкалась и ни кусалась, щипалась и дралась, меня просто вынесли на крыльцо.

Спасибо, что не вышвырнули задницей в сугроб!

Почти что “вежливо” поставили на ноги и двумя массивными тушами перегородили вход в клинику. Выставили за двери, как щенка за шкирку, и, судя по каменным мордам, обратно не пустят.

Ну, вот и все, Синичкина, ни черта не понятно, но это война!

Рома

После ухода из палаты Ростовцева повисла немая пауза. Такое ощущение, что Стеф не то что слово сказать боялась, а даже дышала через раз от напряжения. Только с хрена ли, если у нас с ней вчера, вроде как, было свидание? Боится меня? Смущается? Или я чего-то натворил и теперь ей неприятен? Не знаю, и это неведение злит жутко!

Вообще эта немая сцена выкашивала знатно.

Девчонка мялась-мялась, пока, набравшись смелости, не уселась ко мне на кровать. Ее пальчики поползли по больничному одеялу, накрывая мою ладонь, я замер. Но не потому, что это движение, эта ласка как-то откликнулась во мне, а как раз наоборот. Мне было не приятно и не неприятно. Мне было ровно. Абсолютно. И это странно, особенно в свете последних событий.

Я смотрел на нее и не мог понять, что могло произойти за две недели такого, что любые поползновения сердца в сторону чувств к Стефании Ростовцевой умерли. А они умерли. Бесспорно. Или, по крайней мере, трепыхались в бессилии, потому что что-то или кто-то перекрыл им кислород.

– Ром, ты вообще ничего не помнишь?

– Нет. Но это временно. И если тебе есть, что мне сказать, Стеф… давай сразу.

– Например?

– Например… – начинаю, да договорить не успеваю.

Дверь в палату распахивается, и на порог влетает какая-то незнакомая девчонка. Но незнакомая она, судя по всему, только для меня, потому что мое имя она знает. И сейчас вопит так громко и с таким надрывом, что вот тут в сердце невольно что-то екает.

– Ром!

Голос.

Ее голос кажется знакомым, но я даже подумать об этом не успеваю в этот момент. Да я даже лица ее рассмотреть не успеваю, а сразу, чисто интуитивно, делаю рывок. Пытаюсь подняться с кровати, и зря.

Я свел челюсти, и меня качнуло. В голову ударила кровь, и пришлось осесть обратно на кровати под обеспокоенный визг Стефании, хватающей меня за плечи.

– Ром, ты в порядке? Ром?!

– Какого черта?! – к горлу подкатывает тошнота, а сознание начинает плыть. В натуральную кружится картинка перед глазами, и чувство, что вот-вот в обморок грохнусь.

Краем глаза улавливаю, как Ростовцев вытаскивает за дверь девчонку, голос который бьется на повторе в ушах, сигнализируя о чем-то важном. Только, мать его, у меня мозги стрясены так, что я даже, почему “это важно”, вспомнить не могу!

– Ром! – суетливо приговаривая, трясет меня Стеф, – тебе нельзя сейчас делать резких движений, ложись! Ром…

– Хватит, Стеф! – обрубаю ее стрекот. – Не трындчи, башка раскалывается.

Стеф поджимает обиженно губы и отступает.

Я в тихом бешенстве на себя и на весь белый свет падаю затылком обратно на подушку, прикрывая глаза.

Нельзя. Ничего нельзя! Судя по состоянию, мне вообще, кроме как лежать бревном и таращиться в потолок, остальное противопоказано. Но так сдохнуть проще, чем жить.

В голове отрывочными картинками что-то крутится, на все настолько размыто и зыбко, что без шансов. Только голос и это “Ром”... я его слышал. Я его точно где-то слышал! Клянусь…

– Кто это был, Стеф? Ты знаешь? Кто была эта девушка?

Молчит.

Открываю глаза и смотрю на девчонку, она на дверь косится. Плечиками передергивает, и у меня в голову закрадывается мысль, а не Степана ли опасается? Но это странно, никогда не замечал за ними подобного. Все-таки родные брат и сестра.

Вот только мысль эта подтверждается, когда Стефания осторожно выглядывает в коридор и, словно убедившись, что там никого нет, быстро перебирая ногами, летит к моей кровати. Хватает за запястье и шепотом, почти одними губами выпаливает:

– Ром, не верь Степе!

И взгляд такой, полный мольбы, что ощущение, будто меня еще раз по голове долбанули, а для уверенности, что я сдох, еще и под дых дали! А тут как по нотам, момент в момент, в палату заходит Ростовцев. На роже приличные царапины, аж до крови ему кто-то зарядил ногтями, весь потрепанный, красный, злющий, но на губах держит свою фирменно-фальшивую улыбку.

– Это кто тебя так? – киваю, хотя и так догадываюсь.

– Да сумасшедшая одна.

– Кто это бы?

– Не бери в голову, так, буйно помешанная. Стеф, – приобнимает сестру за плечи Ростовцев, – ну что, доктор сказал, что Ромке надо отдыхать. Нам с тобой пора, принцесса. А то на дворе уже ночь, и нам всем не помешает после такого тяжелого дня отоспаться.

Стеф зашуганно косится в мою сторону. Прокашливается и улыбается:

– Да, да, точно. Спокойной ночи, Ром! – мешкает, но в итоге подходит и целует в щеку, быстро прошептав:

– Я попытаюсь с ней связаться.

С кем связаться?

С этой девчонкой с приятным голосом и буйным нравом?

Что, мать твою, происходит?!

Но, разумеется, ничего не спрашиваю. Подыгрываю, потому что теперь более чем очевидно, что Стеф до зубного скрежета боится брата. И что между ними произошло за те пять лет, что она училась в Европе, с моей дырой в памяти я теперь могу пока только гадать.

– Спокойной ночи, Стеф.

Давлю из себя вежливую улыбку и, обменявшись с пообещавшим завтра заехать Ростовцевым рукопожатиям, провожаю взглядом “гостей”, покинувших мою “временную обитель”. Только когда за ними закрывается дверь, и в палате устанавливается звенящая тишина, выдыхаю. За окном темень непроглядная, а часы на стене говорят, что уже глубоко за полночь.

Приподнимаюсь, делая попытку найти на прикроватной тумбе мобильный в надежде, что, может быть, хоть он что-то прояснит. Но долгие минуты тщательного обшаривания каждого ящика результатов не дали. Пришлось залечь обратно, и с яростью, крошащей зубы в пыль, признать, что телефона у меня больше нет.

Зашибись.