Счастье с доставкой на дом

Глава 17

Рома

Когда я, выходя из офиса, столкнулся с Ростовцевым и Красильниковым в лифте, то даже предположить не мог, что эта встреча первая и далеко не последняя в этот день. Да и тогда даже времени и желания об этой “парочке” думать не было. В лифте висело напряженное молчание, а Ростовцев меня буквально четвертовал взглядом.

Но хрен с ним.

Внутри звенело предвкушение от встречи с Синичкиной. А “отсвечивающий” лиловым фингал под глазом Ростовцева и распухший нос действовали как бальзам на вымотанную за сутки душу. Как напоминание о том, что либо я действую решительно и первый, либо когда-нибудь рядом с моей Ладой может оказаться вот такой заигравшийся “слизняк”, который не будет и мизинца ее стоить.

Поэтому да. Мне было не до пространных размышлений о бывших друзьях и коллегах.

Зато, когда, забрав машину и подъезжая к кафе, в котором назначил Ладе встречу, я увидел, как в это самое кафе заходит Красильников, внутри все подобралось. Напряглось. Каждая, мать ее, мышца натянулась. В груди взвилось ощущение, что тут что-то не так. Привыкший махом анализировать ситуацию мозг закрутил шестеренками, а потом не сразу, но в памяти всплыла картинка, как пару-тройку дней назад, утром, Синичкина встречалась на крыльце бизнес-центра с каким-то парнем в светлом, бежевом пальто и дурацкой черной шапке. И сейчас только что это же пальто мелькнуло полами, прячась за дверью кафе…

– Да ладно! – чертыхнулся я себе под нос, сворачивая на парковочное место.

Красильников?

Серьезно?

Какого черта Ладе понадобилась встречаться в то утро с Красильниковым? Да и откуда они вообще знако…

Мать твою!

Осенило меня так неожиданно, что я чуть не въехал в металлическое ограждение, вовремя даванув по тормозам. Со скрежетом шин по асфальту останавливаясь. Сжимая руку на руле до боли в сбитых костяшках.

Да быть того не может!

Как, Нинель сказала, зовут отца Льва и Маши?

Эдик?

Эдуард, мать его, Красильников.

Поистине – Земля круглая. А ты – слепой олень, Бурменцев! Как можно было не заметить явного, почти что очевидного сходства между Красильниковым и детьми? Как, млять?! Те же серые глаза, которые показались мне знакомыми, те же светлые макушки, как две капли воды… Охренеть!

Буквально оглушенный этим открытием, я какое-то мгновение потратил на то, чтобы совладать с собой. Зато, когда в голове окончательно встали по местам все части мозаики, из машины я вылетел, как пробка от шампанского. Бросил, даже не потрудившись заблокировать двери.

Залетел в кафе, оглядываясь. Находя взглядом столик, за которым этот светловолосый черт терроризирует мою взвившуюся птичку, я направился в их сторону, с каждым шагом все больше и больше зверея. С каждым его и ее словом, которое слышал не только я, но и все кафе, потому что “общались” эти двое слишком громко и спорили до зубного скрежета ожесточенно. Шел, достигая все новой и новой точки кипения, как гребаный чайник, у котрого вот-вот засвистит крышка!

Кулаки сжались. Пожалуй, так сильно меня не подмывало врезать даже Ростовцеву. Так сильно не хотелось расквасить рожу еще никогда в жизни, даже в лихие детдомовские годы.

Меня буквально подбрасывало!

Эта сволочь еще умудряется о будущем размышлять?! Предлагать Синичкиной в семью поиграть? После шести, *ука, лет полнейшего игнора собственных детей и женщины, которая, несмотря ни на что, их родила и воспитала?

Я его убью!

Лада подскочила со стула спиной ко мне. Чуть не сшибла официанта. Готов поспорить, что щеки ее красные, надутые, взгляд раздраженный, губы свои пухлые, наверняка, все искусала… Ощетинилась, как ежик, готовая биться с этим “недопапашей” своих птичек до победного…

Эта мысль стала последней каплей моего терпения. Как я не схватил Красильникова за шкирку и не вытряс весь дух прямо с ходу – хрен знает. Башкой бы его “гениальной” стекло проломить, чтобы впредь неповадно было!

Но удержался.

Подлетел на грани полной потери контроля над внутренним монстром и над ситуацией и сам себя остановил, сжимая в руках плечи вздрогнувшей Синичкиной. Чтобы не сорваться и не напугать ее. На остальных мне было глубоко плевать! В этот момент я четко, раз и на всю жизнь понял, что за эту женщину с детьми – порву.

Лада

– По-моему, ты поздновато о семье задумался, Красильников.

От напряжения в голосе Ромы даже я поежилась. Каким-то замогильным холодом от него повеяло. Мне стало не по себе, а уж Эдик, очень надеюсь, уже хлопнулся в обморок у меня за спиной.

– Ром, – слетело с губ.

Руки на моих плечах ощутимей сжались. Сдавливая. Разгоняя колючие мурашки. Как бы давая понять: я тут, я рядом. Всего на миг, а потом я и моргнуть не успела, как меня просто молча отодвинули с дороги.

Рома спрятал меня себе за спину, делая решительный тяжелый шаг в сторону столика, где замер ошалевший от произошедшего Красильников. Сейчас на него даже смотреть было противно. Посеревший, позеленевший, глаза навыкат от шока. Он явно не ожидал, что за меня есть кому заступиться…

Гад!

– Р-Роман Викторович? – начал заискивающе Эдик. – Как вы тут… – захлопнулся и впервые на моей памяти по-настоящему стушевался. Куда-то сразу и вся спесь, и все достоинство Эдуарда потерялись. Жалкое зрелище.

Хотя чего удивляться? В этом кафе вообще мало кто бы решился в данный момент спорить с закрывающим меня собой Бурменцевым. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, что тут совершенно разные “весовые категории”. При надобности Рома прихлопнет любого и даже не моргнет. Он в бешенстве, что выдают напряженные плечи и идеально ровная осанка. Весь подобрался и вытянулся, как зверь перед прыжком, ей богу!

– Пойдем-ка, выйдем, поговорим, – и голосом его можно океаны замораживать. Еще чуть напора и хрипотцы – и можно остановить глобальное потепление…

Стоп!

Что он сказал? Поговорим?

О-о-о, нет-нет-нет…

Знаю я, как такие разговоры заканчиваются!

– Не надо, – прошептала я одними губами, но, кажется, никто этого испуганного призыва и не услышал. Мое сердце запнулось и понеслось вскачь. А вот его стук, в отличие от моих слов, кажется, слышали даже на соседней улице.

– Ты меня слышал или нужно особое приглашение, Красильников?

– Что ты себе позволяешь? То, что ты мой начальник, не дает тебе права так со мной разговаривать. Тем более в нерабочее время.

– Начальник?! – охнула я, выглядывая из-за спины Ромы, цепляясь за его пальто онемевшими пальцами в жалкой попытке удержать его на месте. – То есть, как это начальник?

– А я с тобой не как с подчиненным тут беседы вести собираюсь, – и бровью не повел Бурменцев, – у меня к тебе другие пара вопросов назрели.

– Если вы про разговор, который здесь случился между мной и моей невестой, то…

– Невестой, значит? Которую ты с детьми на улицу зимой выставил из квартиры?

– Это наше с Ладой дело, – прорычал Эдик, покраснев. – Мы разберемся и без посторонних!

Рома ухмыльнулся:

– Бросить собственных детей, а спустя шесть лет нарисоваться и заявлять на них права – хреново ты без посторонних разбираешься, Красильников. Или тебе давно на твое место не указывали?

– Какого…

– Ром, не надо! – сделала я еще одну попытку вразумить разгневанного мужчину, но этот танк уже было не остановить.

Не дожидаясь ответной реплики Эдика, Рома, в два шага уничтожая расстояние между собой и Красильниковым, схватил его за шкирку, как провинившегося щенка. Встряхнул. И одним движением практически выволок из-за стола, подталкивая в сторону выхода. Красильников запнулся, чуть не пробороздив носом пол.

Я вскрикнула:

– Рома! – теперь уже не на шутку перепугавшись, хватаясь за руку мужчины. Повисая на локте. – Не вздумай!

– Лада, – шикнули в мою сторону сквозь зубы. – Будь добра, подожди меня здесь.

– Нет!

– Синичкина, сядь!

Села.

Упала практически на стул.

Правда тут же подскочила, насупившись:

– Не командуй мне!

– Минуту! Я прошу у тебя подождать меня всего минуту, Лада. Ты в силах хоть это сделать безоговорочно?

– Нет! То есть да…

Господи, да что же язык так заплетается?!

Вдох-выдох, Синичкина.

– Так вы что, знакомы?! – послышался откуда-то ошалело-возмущенный визг Эдика. – Лада, как это понимать?!

– Не связывайся с ним, не надо, – напрочь игнорируя Красильникова, вцепилась я пальцами в воротник пальто Ромы.

– Боишься за него? – нахмурил брови Бурменцев. Во взгляде столько, что сердце щемит.

– Что? – нахмурилась я, – дурак! Я за тебя боюсь! Я не хочу, чтобы у тебя были проблемы из-за него. Пусть Красильников уходит, Ром. Не трогай его, слышишь? Он совершенно, абсолютно того не стоит!

Рома поджал губы. Быстро, резко, обхватил ладонями мои щеки, и я даже вздохнуть не успела, как его губы коснулись моих губ. Раз. Потом еще раз. Клеймя. Срывая быстрые, жадные, осторожные поцелуи. Организуя мне полную потерю в пространстве.

Отстранился, сказав тихое:

– Я просто с ним поговорю. И пальцем не трону.

– Обещаешь?

– Я хоть раз тебе соврал, Синичкина?

Пришлось молча покачать головой.

– Сейчас вернусь. Не лезь в это. Дай мне разобраться. И не вздумай сбежать. Все равно поймаю, – бросил Рома, разворачиваясь. Подхватив на ходу пальто Эдика с вешалки, швырнул его в руки парня, намекая, что обратно допивать свое эспрессо тот уже не вернется. Для полноты картины не хватало пинка под зад, как нерадивому подростку.

– Рома, значит? – ухмыльнулся мне Красильников напоследок, получив от того самого “Ромы” еще один выстрел взглядом прямо промеж глаз.

– Шагай давай, горе-папаша, – внушительный кулак Бурменцева сжался, уже готовый последовать за взглядом, и Эдик, дернувшись, накинул на плечи пальто. Шествуя с гордо задранным подбородком, вышел из кафе. Музыка ветра уныло звякнула над дверью, закрывшейся за мужчинами, а я только сейчас поняла, что вокруг стоит звенящая тишина. Мы устроили красочное представление на потеху публике.

– Девушка, – осторожно окликнул меня официант, бросив на дверь сочувствующий взгляд. – Может, кофе?

Уф…

Это какое-то адское тридцать первое декабря!

– Можно сразу с коньяком?