Счастье с доставкой на дом

Глава 32

Лада

Голова пухнет от закрутившихся вокруг событий. Мой уставший за эти дни организм просто не способен переварить такой поток информации. Поэтому, когда в трубке я слышу голос Нагорного, который бесцветным тоном сообщает:

– Лада, Красильников пытался похитить детей, – меня отключает. Я в состоянии сомнамбулы озвучиваю услышанное Нине и мужчинам и переспрашиваю:

– К-как похитил…

Пальцы разжимаются, и я роняю мобильник, который тут же перехватывает Бурменцев:

– Алло, да? Демыч?

Программа в “компьютере” зависает, и я не соображаю, что звучит не “похитил”, а “пытался” и что я разговаривала с Демьяном, который должен был быть здесь, но очевидно, каким-то неведомым мне образом оказался у Роминой квартиры. Ничего не понимаю!

Ступор ловлю. За голову хватаюсь и чувствую, как с пяток до макушки накрывает паника. Покалываниями перекатываясь по коже. До тех пор, пока Бурменцев меня не встряхивает за плечи. Ощутимо. Что-то говорит, а я не слышу. Я отупела и оглохла.

От шока не помню, как прощаюсь с Ниной, но пока идем до машины Ромы, ему удается до меня достучаться. Он торопливо раскладывает все по полочкам:

– Лада, отмирай. Слышишь? – растирает мои плечи. – С детьми Демьян и моя служба безопасности из фирмы. До твоего приезда они ни ногой от них. Они под охраной. С ними все хорошо!

– Т-точно?

– Абсолютно. Даже больше. Синичкам сказали, что это была такая игра и сейчас они, взволнованные и довольные, дома гоняют чаи с твоей мамой.

– А как же…

– Нагорный с парнями вовремя успели. Перехватили Красильникова.

– Как Демьян оказался там?

– Я его отправил, когда воспоминания накрыли. Так что все под контролем, всех поймали, все едут за решетку. Понимаешь меня? Кивни, если да, Синичкина!

Я киваю. Машинально. Ноги переставляю тоже машинально. Лоб пальцами растираю и жмурюсь. В голове до сих пор не укладывается, насколько гнилым была душа Красильникова, что он посмел тронуть собственных детей! Это же надо быть такой глобальной мерзкой тварью!

Я возмущенно выпускаю из легких воздух. Рома открывает мне дверь машины. Разворачивает к себе и, подцепив пальцами за подбородок, заставляет поднять взгляд:

– Петр сейчас отвезет тебя домой, к детям и матери.

– А ты?

– Я поехал в отдел, нужно дать показания по делу Ростовцева и Красильникова. Как долго меня там будут мурыжить, не представляю, но уже все. Все закончилось, Лада, – целует меня в лоб Рома. – Закончилось, – повторяет и обнимает. – Все теперь будет хорошо. Я приеду к вам сразу же, как освобожусь.

Все внутри отчаянно протестует против расставания. Пусть и недолгого, но как есть. Однако вторая половина меня жаждет увидеть детей и убедиться, что с ними все в порядке. Иначе я не успокоюсь и места себе не найду.

Я забираюсь в салон, на заднее сиденье и перед тем, как закрыть дверь, прошу:

– Только больше не влипай в истории, пожалуйста! Возвращайся на этот раз быстрее, а…

Бурменцев улыбается. Не отвечает. Вместо этого срывается с моих губ быстрый поцелуй. А потом еще и еще один, крепкий и жадный. Шепчет:

– Люблю тебя.

Не дав мне ответить тем же, отстраняется и кивает Петру:

– В квартиру ее, Петь. И проводи ее до двери, будь другом.

– А как же ж…? – удивленно улыбается водитель. – Это что же…?

Мои щеки начинают полыхать румянцем. Под взглядом Петра я тушуюсь и, скорее, пищу, чем говорю:

– Добрый день, Петр. Рада вас видеть.

– Добрый, Услада. И я рад. Безумно рад!

– Ты спрашивал, где живет Синичкина, – подмигивает Рома водителю, – со мной живет. Далеко я ей упорхнуть не дал, – заявляет гордо.

Петр коротко хохотнул. Рома бросил в мою сторону еще один приободряющий взгляд, обещая, что непременно вернется, как только, так сразу. Закрыл дверь. Стоял, провожая нашу машину взглядом до самого поворота. И только когда его фигура скрылась из виду, я устало опустила голову на подголовник, растирая ладонями лицо.

Кажется, все.

Неужели эти два эмоционально неподъемных дня подошли к концу?

Нет, Услада. Пока еще нет. Вот когда я увижу детей, а вечером они увидят Рому, когда мы вместе поужинаем, а потом уснем в обнимку, вот тогда да. Тогда точно можно будет выдохнуть.

Рома

– Ты, главное, держи себя в руках, – просит Михаил, когда мы поднимаемся на крыльцо участка. – Тебе административка за его сломанный нос совсем ни к чему.

Эта скотина пытался детей моих похитить, как тут себя держать в руках? Его в асфальт закатать мало, а мне тут про какие-то руки заливают.

– Я спокоен, – заверяю нового знакомого вопреки внутреннему состоянию обжигающе холодной ярости.

– Вижу я, ага. Спокойствие твое.

Ничего не отвечаю.

Молча иду туда, куда покажут. Прямо по коридору и в конце налево. Третья дверь справа. Прямиком к главному следователю. Слушаю в пол-уха, что мне докладывает Нинкин друг по поводу того, что им двоим удалось выпытать у виновника ДТП, и похрустываю челюстями. Не от того, что мне говорят, что “в идеале”, по плану Ростовцева, два дня назад я должен был “двинуть кони”. А от того, что руки чешутся. И почесать их очень хочется о рожу Красильникова. Готов молиться всем, кому только можно, чтобы такая возможность представилась, но даже не успеваю начать.

Эдика под конвоем выводят прямо нам навстречу. Ели волочащего ноги, с заплетающимся языком и бегающим взглядом наркомана. То он пытается вырваться, то ржет как конь, то начинает чуть ли не слезно умолять его отпустить мужика в форме, ведущего его под руку. Жалкое зрелище.

Но самой червивой вишенкой на сгнившем торте было долетевшее до моих ушей:

– Да это же я к своим детям… первый раз за пять лет! Ну, мужик, ты чего…

Я аж остановился. Внутри резануло.

Михаил тоже замер на полуслове по среди коридора. Проследил за моим взглядом и недовольно поджал губы. Выругался себе под нос, когда пьяный взгляд бывшего подающего надежды программиста сфокусировался на мне:

– О-о! Палач прибыл. Сажать будешь, да? Большой босс!

Я до боли сжал челюсти. Дернулся в сторону Красильникова, но Михаил заступил мне дорогу.

– Спокойно, Ромыч.

– Мих, куда вот этого? – дернул Красильникова за руку “конвоир”. – На допрос? Так он еле тикает. Ахинею какую-то всю дорогу несет. Сдается мне, мы в таком состоянии от него даже имени его не добьемся.

– В обезьянник закинь, пусть проспится. А вообще, знаешь, погодь, – ухмыляется Михаил, – дай мне его на пять минут.

– Чего? Не положено…

– Знаю я, что и как у нас тут положено. Сгоняй вон, воды потерпевшему притащи. И заодно чего-нибудь холодного захвати. На рану приложить. А я покараулю, – бросает в мою сторону взгляд Нинкин друг.

– На какую рану? – тупит мент. Но после многозначительного взгляда явно старшего по званию поджимает губы и неодобрительно качает головой.

– Поласковей с ним. У вас две минуты.

– Э-э-э, – вопит Красильников, – мужики, че происходит?

Понятливый конвоир Красильникова “отлучается” за водой для “потерпевшего”, то бишь меня, а мой провожатый демонстративно отворачивается, мол, если что, я не при делах.

Понял, не дурак.

Красильников охнуть и дернуться не успевает, как я хватаю его за грудки, вжимая спиной в стену.

– Пусти меня! Слышь!

– Слышу, – рычу в лицо этой обезьяне, – а теперь ты уши свои навостри и послушай меня.

– Пусти, говорю! – пытается вывернуться горе “папаша”, но я даже с одной “подбитой” рукой гораздо сильнее, чем его трепыхающееся под градусом тело.

– Убить тебя мало за сегодняшнее, зверюга ты неотесанная. Каким надо быть козлом, чтобы детей мелких напугать! Ты за все получишь сполна, это я тебе обещаю. Карьеры тебе не видать, так же, как и свободы. И предупреждаю только раз, Красильников! Чтобы я больше в жизни ни слова, ни вздоха, ни сообщения от тебя не получал. Ни я, ни моя семья, ты меня понял? – встряхиваю, долбанув того затылком о стену. – К детям не суйся, Ладу не смей трогать. Забудь про их существование.

– Хрен тебе! Они мои! – брыкнулся остаток гордости в этой пропащей туше. – Мои дети!

– Мои. Отцом они зовут меня. А ты, если рыпнешься и попытаешься влезть в нашу семью – сильно об этом пожалеешь, это я тебе обещаю. У тебя на них никаких прав, Красильников, ни моральных, ни документальных. Лучше сиди и не высовывайся.

– Гад!

– Я все сказал.

Дождавшись, когда до хмельного сознания дойдет услышанное, разжимаю пальцы, выпуская из захвата воротник куртки Красильникова. Уже разворачиваюсь, собираясь идти дальше, когда зверь внутри меня неожиданно дергается и встает на дыбы. В спину летит:

– Сволочь ты, Бурменцев! Вот Ладка узнает, как ты меня запугивал, и…

И что будет тогда, договорить он не успевает. Рука моя сама собой поднимается и со всей дури врезается в скулу Красильникова. Не устояв на ногах, пропащий для общества человек скатывается по стенке задницей на пол. Я морщусь от прострелившей в сломанной руке боли. А за спиной слышу:

– Что с ним? – от подоспевшей пары крепких служителей правопорядка.

– Да так, на косяк налетел, – бросает Михаил. – Бывает по синьке. За решетку его, парни, – хлопает меня по плечу Нинкин друг.

Я благодарно ему киваю и, бросив уничижительный взгляд на захлебывающегося собственным ядом Красильникова, с садистским удовлетворением захожу в кабинет следователя.

Вот теперь точно все. Пар я выпустил, можно и конструктивно побеседовать со следствием.

***

В отделе меня продержали дольше, чем мне бы того хотелось. “Послужной список” Ростовцева оказался настолько внушительным, что пока дал разъяснения по всем “пунктам”, на улице стемнело.

Выйдя из участка, я тут же вызвал такси и отзвонился Нине с Демьяном. Сначала рассказал все в подробностях одной, потом поделился своей насыщенной “дневной программой” с другом и телефон убрал в карман пальто, уже когда такси заворачивало во двор.

– Холодает опять, – пробасил водитель. – Говорят, всю следующую неделю тридцатник будет, – пожаловался, принимая у меня купюру.

– На то она и зима, – улыбаюсь я возможности “поболтать” о чем-то мирском.

– Зима-зима, одни проблемы от нее… – начинает и дальше “гнуть свое” водила, а я отвлекаюсь, бросая взгляд в окно. Сначала и не сообразил, что повернулся на звук. А точнее, на смех. Зато когда до меня дошло, разулыбался, как дурак, зацепившись взглядом за картинку, греющую душу в любую лютую зиму.

Лада.

С синичками.

По двору носятся, в догонялки играют. Хохочут вовсю, никого не смущаясь. Непосредственные такие, живые, настоящие, родные. Снег под их ногами успокаивающе хрустит, а по пятам собачонка какая-то крутится, погавкивая. Мелкая. Щенок, что ли?

Хмурюсь, пытаясь напрячь свой мозг, но как ни крути – вот собаку точно не помню. Все вспомнил, а когда мы успели завести щенка детям, фиг его знает. Ну и бог с ней! Собака в доме быть должна. Детей ответственности научит, да и любое животное – живой антидепрессант. Я много лет держал в голове подобную идею – мохнатыми другом обзавестись. Только ритм жизни не позволял. А теперь…

А теперь все будет по-другому. И жизнь другая, и ритм другой. Если раньше сердце в одного билось, то теперь в унисон с еще тремя любимыми сердечками несется.

Улыбаюсь. Наблюдаю за ними сквозь стекло, как когда-то на остановке, и на душе такое умиротворение наступает. Мои. До сих пор не верю, не понимаю, в полной мере не осознаю, но мои.

– Хорошего вечера, – бросаю водителю и выбираюсь из машины.

– И вам того же!

Закрываю дверь и широким шагом шагаю к своей семье.

Лада замечает меня сразу. Останавливается. Шапку съехавшую снова поправляет. Милая такая, в этой розовой дутой куртке и смешных варежках. Улыбается так, что у меня дыхание перехватывает. Чем ближе подхожу, тем сильнее руки к ней тянутся обнять.

А потом меня замечают и синички. Притормаживают, от неожиданности чуть не рухнув паровозиком в сугроб. Личики их вытягиваются от удивления. Случается легкая заминка. И когда я улыбаюсь, раскрывая свои объятия (насколько это возможно с одной сломанной рукой), губы их тянутся в улыбке, а глазки загораются.

Момент, и вот уже детвора срывается с места в мою сторону, а на весь огромный двор многоэтажки раздается звонкое и заветное:

– Папа!!!