Счастье с доставкой на дом

Глава 15

Лада

Тишина.

Ни ответа, ни привета. Только взгляд у Ромы такой, как будто я сейчас ляпнула какую-то несусветную глупость. Полнейший бред. Еще пару секунд его такой заминки, и я правда начну думать, что двинулась умом.

Совсем кукушка съехала у тебя, Синичкина…

Но я ведь слышала!

Степан ведь сказал!

– Что? – наконец-то переспросил мужчина. – Что ты сказала?

– Свадьба, – едва слышно просипела я. – Степан сказал, что у вас с его сестрой отношения и вы скоро… ну… поженитесь, – замолчала, прикусив язык.

Вся моя уверенность вмиг куда-то улетучилась. Может, потому что с каждым новым словом брови Ромы сдвигались все ближе к переносице, и лицо приобретало все более пугающе хмурое выражение? Он, похоже, начинал злиться не на шутку, и в конце концов отпустил мою ладонь. Отстранился. Челюсти сжал, желваками поигрывая, да тут же отводя взгляд, грубо и совсем невесело усмехнулся, почесывая подбородок.

– То есть какой-то мужик, которого ты видишь первый раз в жизни, тебе ляпнул про какую-то свадьбу, и ты вместо того, чтобы поговорить со мной, поверила в этот бред? Так что ли, Лада?

Каждое слово резкое и хлесткое.

– Ну, я…

Звучит и правда ужасно.

– А он не сказал, меня-то на мою свадьбу вообще позовут?

– Так это неправда?

Рома вздыхает и качает головой. Подскакивает на ноги, запускает ладони в волосы, меряя шагами кухню. На взводе. Не просто раздражен, похоже, по-настоящему взбешен. Каждое движение напряженное и дерганное.

– Я одного не пойму, Синичкина, какого ты вообще обо мне мнения-то, а? – яростный шепот, чтобы дети не услышали. – Я, по-твоему, настолько отвратительный человек что ли, чтобы заводить интрижки и возиться с чужими детьми накануне собственной свадьбы?!

Я молчу. Смотрю на него снизу вверх и молчу. Чувствую себя в этот момент ужасно глупо, и единственное, что могу сказать в свое оправдание:

– Откуда я могла знать, что этот твой Степан врет? – не рычу, не шиплю, говорю спокойно, хотя саму аж подбрасывает изнутри. – Он представился твоим “другом”, Ром.

– А ты всем, кто представится “моим другом”, безоговорочно будешь верить, святая наивность?

Щеки вмиг становятся пунцовыми.

– Не всем.

– И х…, – поджал губы Рома, – ладно бы с ним. Но вместо того, чтобы спросить, вместо того, чтобы поговорить со мной, ты весь вечер меня упорно игнорируешь, Лада. Молчишь, дуешься, шарахаешься от меня, как от заразы, предоставив мне гадать, где же я снова так лажанул. Вот это, Синичкина, обидно.

– Мы знакомы неделю, что ты хочешь от меня? – уже не выдержав, вспылила и я, подскакивая на ноги. – Полного и безоговорочного доверия человеку, которого я знаю неделю? Так не бывает!

Оглянулась. Детей поблизости нет. Повернулась обратно к мужчине и, упрямо задирая подбородок, выдала все, что все эти дни копилась на душе, накручиваясь изо дня в день, как снежный ком:

– Просто ответь мне на один единственный вопрос: зачем тебе это все? – развела руками. – Зачем, Ром? Зачем ты с нами возишься? Зачем все эти елки, катки, кафе, ужины, мы тебе с детьми зачем, а? Почему ты здесь?

– Может, я хочу всего этого? – рычит мужчина в ответ. – Об этом не думала?

– Думала. И как скоро закончится твое “хочу”? – выпаливаю, подавшись вперед. – Неделя, месяц, год? Как быстро тебе это надоест?

– В каком смысле, Синичкина?

– А в таком, что ты вообще думал, а что дальше-то? Это для тебя все просто: поигрался и ушел. А я не одна, у меня есть дети, которые, черт побери, к тебе привязались! У меня есть обязанности и ответственность перед этими двумя сорванцами, которые души в тебе не чают, Ром.

– И? Что это значит?

– А то, что я не могу, не имею права ввязываться в однодневные отношения, потому что, по итогу, когда тебе надоест возиться с моими синичками и ты найдешь себе другие “игрушки”, они у меня же будут спрашивать, разрывая сердце: “мама, а где дядя Рома” и “мама, а когда придет дядя Рома”. А он, черт возьми, не придет!

– Лада, – морщится Рома, потирая переносицу.

– Что? Ну что, Лада? Ты готов к тому, что это не просто на «поразвлекаться», Ром? Вот, смотри, – я рванула в сторону дивана в гостиной, где лежал конверт синичек, приготовленный под елку для Деда Мороза. Пока детей поблизости нет, трясущимися руками достала письмо и, сунув его в руки мужчины, выпалила злобным шепотом:

– Отцом ты их стать готов?!

По щекам покатились слезы. Сама не заметила, в какой момент, но словно плотину прорвало. Я позорно разрыдалась, не имея ни сил, ни возможности остановить буйный соленый поток, несущийся по щекам.

Рома смотрел на те самые неуверенные, корявые буквы, которые синички старательно вместе с бабушкой выводили в письме, и молчал. Губы поджал и смотрел в одну точку на бумаге, видимо, снова и снова перечитывая до безумия наивную, но чистую и искреннюю просьбу детей:

“Нам не нужно игрушек. И конфет. Сделай так, чтобы дядя Рома стал нашим папой. Пожалуйста, Дед Мороз” .

Когда я, улучив момент, заглянула в этот чертов конверт, думала, умру. На месте умру от разрыва сердца! Его будто варварски выдрали без анестезии. Только тогда я поняла в полной мере слова мамы. Вот что она имела в виду, когда говорила, что подарок «бесценный». Его не измерить никакими суммами. Это гораздо больше и гораздо важнее. Ни я, ни она, ни все мы вместе взятые не в силах его организовать. Только детям это не объяснишь! Они искренне верят в чудо. И это чудо ждут.

Вот только пока что в их жизни “чудит” только их мать.

Отвратительная, ужасная мать!

С моих губ сорвался всхлип. Я с остервенением вытерла мокрые дорожки от слез со щек. Молчание мужчины просто убивало. Выворачивало наизнанку.

Руки тряслись, и у меня не с первого раза получилось налить в стакан воды. Но опустошила я его в пару глотков. Чуть успокаивая безумный бег сердца. Оно, словно обезумев, прорывалось сквозь грудную клетку.

Больно. Чертовски больно!

От одной мысли, что это тот момент, когда я ставлю точку, хотелось выть. Не знаю, когда, но Рома успел слишком глубоко под кожу проникнуть, к сердцу подобраться. Я готова поклясться, что помню каждый его взгляд, каждую его улыбку, каждое слово, а этот низкий и уверенный тембр голоса будет теперь преследовать меня до конца жизни. Возможно, однажды я буду себя ненавидеть.

Но и так я не могу…

Я устала разрываться между “хочу” и “надо”. А по-другому никак. Никакой конкретики, никаких планов, никаких слов. Ни-че-го. Как долго мы будем ему нужны? Почему мы? Чем это все закончится?

Столько вопросов, и ни на один я не услышала ответ.

– Знаешь, по-моему, это все, – сказала тихо. – Поиграли и хватит, – отставила я бокал, отворачиваясь.

– То есть мне ты даже шанса не дашь? – спросил с надломом в тоне мужчина. Бросая конверт на стол.

– А он тебе нужен, Ром? Давай честно?

Секундная заминка.

– Это большая ответственность, Лада. Ты должна понимать. Такие вопросы… – Рома горько усмехнулся. – Я не могу дать тебе ответ прямо здесь и сейчас. Я не хочу обнадеживать ни тебя, ни себя. Я привык жить сегодняшним днем. Не строить планов, не копаться в себе. Я… черт, – выругался Рома, – я ко всему этому не привык. Для меня это все в новинку, Синичкина. Все, что я пока знаю и понимаю, это то, что я не хочу вас терять, слышишь?

– Слышу, – новый тяжелый вздох, и я нахожу в себе силы поднять глаза на мужчину. – И все понимаю. И я прекрасно помню твои слова, что ты не можешь ничего мне обещать. А я так не могу… Хватит. Детям нужен папа. И я не имею права играть их маленькими сердечками, которые уже в каждом мужчине ищут себе отца. Лучше пусть вообще никого не будет со мной рядом, чем это будет целая череда лиц и целая цепочка разбитых надежд Льва и Маруси. Я так не хочу.

Это было самое долгое в моей жизни мгновение. Время просто исчезло. Все вокруг перестало существовать. Просто взгляд глаза в глаза и слезы, которые уже не просто подступают снова, а душат. Ком в горле встает размером со Вселенную. Которая только что у меня в голове рухнула.

Всего, чего мне сейчас искренне и всем сердцем хочется, это чтобы Рома улыбнулся. Так, как умеет только он! Уверенно, нагло, самодовольно, тепло. Сказал: да ладно, мы со всем справимся, Синичкина. Мы все решим. Вместе. Все сможем. Тоже вместе. Вы мне нужны. Хочу, чтобы обнял – крепко-крепко, поцеловал – жадно и ненасытно и… не отпустил.

Но он молчит.

Мне тоже до хрипоты и немоты не хочется его “терять”, но это мрачный путь в никуда. Я не маленькая девочка и прекрасно понимаю, как все в этом мире работает. Никому не нужны чужие дети и дамочка, у которой тараканов в голове больше, чем здравомыслия. Понимаю, что у него своя уютная, комфортная жизнь холостяка, которому не нужен дома хаос и балаган. Который хочет возвращаться в свою стерильно чистую квартиру, пить вечерами вино и не думать о том, что на следующее утро к восьми ноль-ноль по страшным пробкам нужно увести малышню в сад. Который может рукой махнуть и найти себе тысячи таких, как я, Синичкиных для “взаимовыгодных отношений”. Без привязанностей, без обязательств, без ответственности, которая идет со мной в комплекте. Что бы Рома ни говорил, он привык жить для себя. Он прекрасный мужчина, он будет прекрасным отцом и мужем, если когда-то решится на такой шаг, но вполне очевидно, раз молчит, это не со мной и не с моими птичками.

Обидно, что я снова повела себя, как последняя дура.

Сторонилась, сторонилась и все равно… полюбила.

Влюбилась, как последняя идиотка!

Не знаю, как так быстро, но я успела привязаться к этому человеку и душой, и телом, и теперь… больно. Поистине никакая физическая боль не сравнится с душевной. Когда выкручивает, когда ломает, когда дышать не можешь, стоять не можешь, сидеть не можешь. Когда от желания услышать его голос – ломка. От желания обнять – лихорадит.

Ужасно. Любовь – это ужасно.

Но это хороший урок. По крайней мере, теперь я знаю, что те чувства, которые были у меня к Эдику, ни на йоту не близки к тому, что творится у меня в душе сейчас.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – наконец-то говорит мужчина.

Я отвожу взгляд. Невыносимо ему в глаза смотреть. Там слишком много невысказанных слов.

– Мы обещали детям праздничный ужин, – шмыгнула я носом. – А потом… – поежилась. Неожиданно будто холодом обдало.

– Ма-а-ам, – залетел на кухню Лев. – Ты зачем откр-р-рыла наше письмо? – возмущенно топнул ножкой мой мужчинка.

– Нельзя смотреть, ма-а-ам, а то не сбудется! – нахмурилась Маруся, заползая на стул и стаскивая со стола письмо, тут же пряча его в конверт.

– Простите, мои хорошие. Оно случайно выпало, – нагло соврала я, потрепав светловолосые макушки.

– Ты что, плачешь, мам? – схватился за мою ладонь Левушка.

– Нет, сынок. Просто… лук резала.

– Кусучий?

– Да, Марусь. Давайте, кладите конверт под елку и будем ужинать. Уже все готово.

Дети унеслись к елке, мы с Ромой еще разок хмуро переглянулись и, больше ни говоря друг другу ни слова, начали наводить на кухне порядок и накрывать на стол.

Между нами снова образовалась гигантская пропасть. На этот раз, похоже, раз и навсегда.

Ужинали мы молча.

Дети активно орудовали вилками, копошась в горячей поджаренной курочке. А мне же кусок в горло не лез. Рома тоже вяло ковырялся вилкой в тарелке, в итоге вообще ее отставив. Молча упер локти в стол и смотрел. То я ловила его взгляд на себе, то на синичках. Вторые к концу ужина уже начали клевать носиками. Устали, переутомились, для них это был длинный и насыщенный на эмоции день.

Поэтому, как только Лев с Машей поели, я загнала их в ванную умыться. Переодела в их любимые пижамы и пошла укладывать спать. Как только дети задремали, я услышала, как входная дверь тихо закрылась и ужасно громко в тишине квартиры щелкнул замок.

Рома ушел.

Рома

Паршиво как-то.

В целом и в частности.

День, который начинался шикарно, закончился полным крахом. Ситуация вышла из-под моего контроля. Я стремительно терял все опоры под ногами, впервые в жизни не зная, какой найти из этого всего выход.

Я понимаю Ладу. Каждое ее слово. Каждое ее опасение. Понимаю. Поэтому и мысли нет осуждать ее за все сказанное. Просто даже не думал, что все может обернуться такой привязанностью детей. Обмануть их ожидание – это последнее, чего бы мне хотелось.

Ну, и в комплекте ко всему прочему дерьмово то, что сам я об этом не подумал. Совершенно. Ни одной мысли не проскочило о том, что то, что для меня обыденно, для мелких – важно. Это делает меня отъявленным эгоистом. Серьезных отношений у меня в принципе, как таковых, не было, а уж тем более отношений с женщиной, у которой есть дети. Все, что я делал и продолжаю делать по отношению к синичкам, это из чистого желания видеть их счастливые, довольные моськи. Я привязался. Прикипел. К ним всем. Никакого коварства или притворства. Как я Синичкиной и озвучил: я просто живу. Сегодняшним днем, этим мгновением. Не думаю, не загадываю, не строю планов. И если всю мою жизнь эта стратегия удачно работала, то тут все пошло под откос. И теперь детское письмо перед глазами стоит. Все. От первой до последней строчки.

…сделай так, чтобы дядя Рома стал нашим папой…

Папой.

Отцом.

Которого у меня никогда не было.

Я, блин, даже не знаю, каково это – быть батей!

И это, мать твою, слишком ответственно.

То, что Лев с Марусей отказались от игрушек и конфет в мою пользу – высшая степень доверия детей. Доверия, которое я совсем не заслужил.

В общем, паршиво.

Слишком большое сосредоточение “паршиво” на один вечер.

Настроение после разговора улетело в бездну. Ужин комом в горле стоял, хотя это было самое вкусное, что я вообще ел в своей жизни, но в нынешнем состоянии и кусок в глотку не лез. Тишина угнетала. Даже дети и те, видя настроение взрослых, молчали. Работали вилками и уминали за обе щеки приготовленный матерью ужин.

Я же смотрел на семейство Синичкиных, задаваясь одним вопросом: а я им вообще нужен? Та ситуация, где уже есть настоящая семья. Семья, в которую я слишком быстро, слишком неожиданно и слишком резко ворвался. У них свой отдельный мирок, в котором, если я хочу задержаться, надо учиться играть по чужим правилам. И это совершенно точно должно быть желание ни на день, два или год. Это должно быть взвешенное, взрослое, адекватное решение. И точно я не могу его принять сиюминутно. Синичкина свою позицию озвучила. Дальше решение всецело за мной.

Это, мать его, полностью перевернет весь мой жизненный уклад. Принципы. Распорядок. Это жизнь с оглядкой на мнение кого-то. Готов ли я к этому?

Не знаю. Честно. Пока не знаю. Эмоции еще не улеглись. Слишком все подвешено. Я знаю только то, что рядом с ними мне хорошо. Я чувствую себя “дома”. Дома, которого у меня никогда не было.

Я хочу быть с ними!

Что это? Любовь? Готовность взять на себя ответственность? Готовность строить семью? Я, черт побери, не знаю, и это бесит! Я все всегда в своей жизни “контролирую”. Но тут… чувствую себя беспомощным тюфяком.

Когда Лада ушла готовить детей ко сну, а после и укладывать, я молча прибрался на кухне и загрузил посуду в посудомойку. Выждав момент, когда Лев с Машей уснули, собрался и так же молча ушел. Закрывая за собой дверь квартиры, словил премерзкое чувство конкретной неправильности момента. Но, черт возьми, мне нужно было проветрить голову и привести в порядок мысли.

На улице подмораживало. Снег скрипел под ногами.

Я вышел из подъезда, выпуская облако пара изо рта. Никогда не курил, но сейчас захотелось. Руки зачесались.

Поднял глаза вверх, пытаясь разглядеть окна восемнадцатого этажа. Света в квартире нигде не было. Уже хотел отвернуться, но заметил промелькнувшую тень. Может, конечно, мне показалось, но в темном окне появился силуэт.

В груди садануло. Да так, что дыхание сперло. По самому больному.

Плотнее запахнул пальто, накручивая на шею шарф, вспомнив про Ладино “простынешь”, и нашел в себе сил отвернуться. Двинулся к машине. Сметая с ручки навалившийся снег и забираясь в промерзший салон. Холодно. И не пойму: то ли снаружи, то ли внутри.

И вот какая штука: в доме есть подземная парковка. Почему я вспомнил об этом только сейчас? Наверное, потому что мозг пытается вытаскивать и генерировать любой бред, лишь бы не думать о том, что, возможно, своим уходом я совершаю самую дурацкую и огромную ошибку во всей своей никчемной жизни.

Не дожидаясь, пока машина прогреется, я срываюсь с места. Еду по заснеженным полупустым улицам, особо не топя. В полнейшей тишине. Прокручиваю, как мазохист, сегодняшний вечер и разговор с девушкой и чувствую, что чем дальше, тем больше начинаю закипать. Вспомнив, с чего вся эта херня началась, и понимаю, что на смену пустоте приходит злость. Быстро заполняет полную раздрая душу. Звенящая от напряжения. Раздирающая на части. Злость на Ростовцева, который, тварь такая, посмел сунуть свой нос совершенно не в свое, мать его, дело!

Вылез, как черт…

И нет, я вполне осознаю, что этот разговор с Синичкиной рано или поздно все равно бы состоялся, а гребаная “недосвадьба”, брошенная Ростовцевым, стала всего лишь спусковым крючком, но он не имел никакого права трепать своим длинным языком.

Женить меня собрался?

На сестре?

Скотина.

Ухмылка слетает с губ.

Еще пять лет назад ему на хрен этот брак был не нужен. Так что же поменялось? Я вдруг стал желанным гостем в их доме, с чего бы это? Активы семьи поистрепались? Стеф начудила? Какую игру ведет эта семейка?

В любом случае, как бы там оно ни было, просто так я это оставить не могу. Ростовцев слишком заврался и зарвался. Друг? Видать, из тех друзей, которые только в лицо улыбаются, а при любом удобном случае всадят в спину нож и даже не моргнут.

Гад. А я слепой идиот, потому что столько лет этого не замечал.

Квартал…

Меня уже подбрасывает.

Еще квартал…

Руки на руле сжимаются.

Поворот на светофоре…

Перед глазами пелена ярости.

Я уже почти выехал за город, когда ноги сами даванули по тормозам. Резко. Проскальзывая шинами на мерзлом асфальте. Руки крутанули руль. Разворачиваясь на сто восемьдесят, я вдавил педаль газа в пол.

Нет, этот “должок” я просто обязан ему вернуть!

Свадьба?

Нет, млять, серьезно?!

До дома Степана долетаю практически в считанные минуты. Меня к тому моменту уже по-настоящему колотит. Кровь бьет по вискам. Я злюсь. На все сразу и на него в частности. Я взбешен. Кулаки сжимаются. Сердце долбит от прилива адреналина.

Я даже и не вспомню сейчас, как я закрываю дверь машины. Закрываю ли я ее вообще? Элитный дом, элитный район, начищенный до блеска полы в фойе – все это бесит. Режет и раздражает еще больше. Все, что Ростовцев сейчас имеет, не без моей, тварь такая, помощи, и что это его своеобразный способ отплатить?

Охрененное спасибо!

Я не помню, как я поднимаюсь на этаж. Не дожидаясь лифта, по лестнице на пятый. Широким шагом, через ступеньку. Прямо по длинному светлому коридору. Мимо чужих квартир. До нужной мне двери.

Я в бешенстве.

Оказавшись перед квартирой Ростовцева, я даже не утруждаю себя звонком в дверь. Я стучу. Хотя нет, стучу – мягко сказано – долблю в его дверь, поджимая губы и стискивая челюсти. Убил бы гада. Вот только такие проблемы мне точно не нужны.

Когда с той стороны двери послышались шаги, я был уже на грани.

А как только Ростовцев открыл дверь и ошарашенно выпалил:

– Бурменцев?

Я без лишних слов и предупреждений просто от души врезал ему в его длинный, *ука, нос, сшибая с ног.

Лада

В эту ночь я так и не уснула.

Сердце болело. Голова гудела от мыслей. Вот только слез не было. Кажется, я все их уже выплакала. Осталась только пустая зияющая в груди дыра.

Я ждала.

Даже перед самой собой не хотела признаваться, но я ждала, что Рома вернется. Или позвонит. Или хотя бы напишет СМС. Прислушивалась к каждому шороху, к каждому движению за дверью. Рисовала в своей голове картинки, как вот-вот мужчина откроет дверь своим ключом и вернется…

В общем, надеялась, что Рома хоть как-то даст о себе знать.

Тщетно.

А может, оно и к лучшему?

С рассветом, занимающимся за окном, когда жители столицы начали разъезжаться по рабочим местам в свой последний в уходящем году рабочий день, я поняла, что мои надежды умерли окончательно.

Ну, вот и все, Синичкина.

Хэппи энда не будет. По крайней мере, не в этой сказке.

Сполоснув кружку и наведя идеальный порядок на кухне, такой, чтобы ни одна деталь не напоминала владельцу квартиры о залетных птичках, я пошла собирать вещи. В десять часов наши с детьми небольшие сумки уже были готовы к очередному переезду.

Я растолкала сонных Льва с Марусей, заставляя умыться и одеться. Они недовольно бубнили, в очередной раз деля красные и зеленые рейтузы, и явно были не в восторге от того, что мы уезжаем. Хмурились, ворчали, как два гномика, и дули губки, спрашивая:

– А когда мы вер-р-рнемся, мам?

Ответить мне было нечего. Сюда я возвращаться не планировала. Но и им этого пока говорить не собиралась. Поэтому, отговорившись пространным “посмотрим”, обошла еще раз квартиру, проверяя, все ли выключила, прибрала и закрыла. И когда в половину одиннадцатого в дверь позвонил папа, мы уже были полностью готовы выезжать.

Конечно, я могла бы снова попросить Нинель докинуть нас до дома родителей, но почему-то вчера так и не нашла в себе ни смелости, ни сил позвонить подруге. Объясню ей ситуацию уже по факту и попрошу передать Роме ключи.

Все. На этом точка.

– Дочурка.

– Привет, пап. Как доехал?

– Дедуля, привет! – сразу приободрилась мелочь.

– Привет, бандиты. Да как, – отмахнулся папа, – на дороге куча машин. Суббота, все по области разъезжаются, по дачам да загородным домам. Так что поедем медленно.

– Ну и ладно. Торопиться нам некуда.

– Так, давай, Ладусь, что забирать?

Я показала папе на сумки, которые стояли в пороге, а синичкам вручила их рюкзачки с игрушками. Дети, перед выходом взявшись за ручки, оглянулись, посмотрели на елку, очевидно, высматривая письмо, которое я не стала забирать. И переглянувшись, пожав своими плечиками, пошли за отцом к лифтам. До меня долетело только их:

– Навер-р-рное, он его не забр-р-рал, потому что мы были дома, Марусь.

– Да, но он же его заберет, Лев, да?

Что ответил сестре Левушка, я уже не услышала. Тоже, по наитию, обвела пустую квартиру, залитую дневным светом, взглядом. Чуть дольше задержалась на елке. Она и правда у Ромы с детьми получилась шикарная. А запах от нее до сих пор приятно разносится по гостиной.

Жаль. что…

Нет, все, Услада! Хватит распускать нюни.

Поджав губы и, дабы дальше не рвать себе душу, я отвернулась и вышла. Закрыла дверь, еще раз проверив, чтобы замки защелкнулись, и больше не оглядываясь, поспешила за своей бандой, которая, как всегда, своими звонкими голосками заполняла весь этаж.

Аж злость на себя берет. Совсем расклеилась!

Два дня до Нового года, а я только и делаю, что сопли на кулак наматываю. В конце концов мир не рухнул, земля не остановилась, и жизнь продолжается. Да, больно, да, печально, да, снова обожглась, но у меня есть мои синички. И если я не нужна Роме, то Левушка с Марусей нуждаются во мне. И не в зомби-маме с бледным лицом и хмурой миной. А в вечно улыбающейся, радостной, играющей в снежки и валяющейся с детьми в снегу Усладе Синичкиной.

Так что да – переживем.

И это переживем.

Обязательно!

Рома

Отвратительное утро.

За всю ночь я так и не сомкнул глаз, просидев в своем жутко пустом доме в обнимку с бутылкой виски. Стены давили. Тишина душила.

И ладно, если бы я накидался. Может, стало бы полегче, голова стала бы яснее и мысли чище. Но нет. Даже алкоголь в глотку не лез. Что б его…

Сломанный нос Ростовцева принес недолгое облегчение. Его извинения и бессвязный треп я даже слушать не стал. Только бросил, что он может начинать подыскивать новое место работы и ушел. Порвав окончательно все “дружеские” связи с этой семейкой. Такие “друзья” мне в моей жизни и даром не нужны.

Ужасная ночь.

Выматывающая.

Давно у меня такой внутренней “мясорубки” не было. Перекрутил уже все, что было можно и что нельзя. Я даже дошел до того, что набрал Нагорного, у которого на Мальдивах уже было ранее утро. Не могу сказать, что, ответив, он был в восторге, но как только понял, что дело серьезное, ситуация попахивает патовой, проснулся и провисел со мной на трубке почти до самого московского рассвета.

Вывод нашего разговора был один: я трус. Вру – два.

Второй: я должен решить, насколько Синичкины для меня важны, потому что тут только два варианта: либо забирать, либо отпустить. Третьего, увы, не дано.

А они, черт побери, мне важны!

И я, мать его, не хочу их отпускать!

От одной мысли об этом наизнанку выворачивает. Собственник внутренний вопит.

Тогда почему я все еще сижу ровно на заднице и не мчу к ним через весь город?

Потому что я все еще не уверен, что готов дать Ладе однозначный ответ. А без определенностей Синичкина дала понять – делать мне рядом с ней и с детьми нечего. У меня слишком много в башке тараканов, слишком много опасений, страхов и сомнений. Это как в омут с головой нырнуть, не зная, что там ждет внизу.

Так, может, не стоит мучить ни ее, ни себя?

Дерьмо.

Закинув в себя остатки горячительного в бокале, я бросил взгляд на наручные часы. Страшные десять утра. Голова гудит. Кости ломит. Только сейчас начинаю чувствовать, как вымотался за сутки без сна.

Отставив пустой бокал, я откинулся на диван в гостиной, заваливаясь головой на диванные подушки. Прикрывая глаза с образом Синичкиной в мозгу, проваливаясь наконец-то в крепкий сон.