Там, где лежит вина

ГЛАВА 9

Раньше

Маршалл стоял на коленях рядом с ней, убирая обертки от принесенного фастфуда. В этот вечер он казался тише, чем обычно. Каким-то другим. Он накормил ее, напоил водой, промыл рану, заменил ведро — что было особым унижением в дополнение ко всем прочим, которые она терпела, — и теперь, похоже, собирался уходить. Ее сердце гулко забилось в груди.

— Что они говорят обо мне? — спросила она. Голос звучал хрипло от непривычки. Она говорила только тогда, когда Маршалл приходил кормить ее и... делать другие вещи. Казалось, он оставался с ней все на меньшее и меньшее время. Джози часто задавалась вопросом, как друзья и семья реагируют на ее исчезновение, что делает полиция, чтобы найти ее, но не спрашивала об этом. Возможно, какая-то часть ее души боялась узнать, что происходит.

Девушка удивилась, когда он прислонился к стене рядом с ней, стукнувшись головой в маске о бетонную стену позади них.

— Твоя соседка по к-комнате поднимает шум. Каждый день звонит в п-полицию. Устроила командный пункт в вашей квартире. Другие студенты снуют туда-сюда. — Он издал странный пыхтящий звук. — Р-распечатывают листовки, звонят с утра до ночи. — Он сделал паузу. — Я там волонтер. — Он повернул голову, словно оценивая ее реакцию на эту новость, а затем отвернулся. — Твоя тетя Мэвис тоже постоянно там бывает.

Тетя Мэвис. Сестра ее отца, живущая в Оксфорде. Джози закрыла глаза, чувствуя, как подступают слезы. Она жила в живописном старом фермерском доме за городом. Это было ярким маяком света в ее сознании. Девушка представила, как стоит в поле, откуда открывается вид на дом, куда тетя приводила ее собирать полевые цветы, и тоска по этому месту, по открытому раскинувшемуся небу, охватила ее с такой силой, что это было словно удар в живот. Джози нравилось бывать там в детстве, отец часто брал ее с собой. Но как только отец ушел от них, мама больше не возила ее туда. Она говорила, что Мэвис странная, чудаковатая и плохо на нее влияет. Что было смешно слышать от ее матери. Женщины, которая биологически была матерью, хотя Джози вспоминала о ней без особой любви. Нет, она была ее первой обидчицей. Человеком, с которым она должна была чувствовать себя в безопасности... но это было не так.

— А моя мать? — прошептала Джози, отводя взгляд. Ей было все равно. Она говорила себе, что ей все равно.

Когда снова посмотрела на Маршалла, его глаза были прищурены и направлены на нее. Он покачал головой.

— Твоя мать не появлялась.

— Значит, ты... проводишь там много времени? Вызвался добровольцем? — спросила она.

Джози почему-то знала, что это так, и думала, что он, вероятно, получает от этого удовольствие. Ходит из своей квартиры на второй этаж, где жили она и Рейган, изображая озабоченность. Возможно, обзванивал незнакомцев, раздавал листовки... Уходил, чтобы накормить ее, изнасиловать, и возвращался, все еще ощущая ее на своей коже, чтобы утешить людей, которые действительно заботились о ней.

Она вздрогнула.

— Насколько могу. Мне тоже нужно р-работать, ты же п-понимаешь.

— Где работаешь?

Он рассмеялся.

— О, точно, теперь я тебе н-небезразличен, да?

Джози проигнорировала его сарказм, и он вздохнул.

— Ночным м-менеджером в магазине.

— Что, по их мнению, со мной случилось? — шепотом спросила она.

— Тебя схватил какой-то н-незнакомец. — Он издал тихий звук, который мог бы сойти за невеселый смешок. — Но ведь это никогда не бывает н-незнакомец, не так ли? Это всегда кто-то, кого ты з-знаешь, кому д-должен доверять, и это ранит с-сильнее всего. Разве не так, Джози?

В его голосе было что-то странное, от чего у нее по позвоночнику пробежал холодок. Неужели он говорил о ней? Как ее отказ ранил его? Это было единственное, о чем она могла думать. Единственная причина, которая могла все объяснить.

— Так говорит статистика, — тихо сказала она. — Обычно это кто-то из знакомых жертвы.

Маршалл рассмеялся по-настоящему, хотя она услышала в его смехе злобу.

— Так значит вот кто ты? Жертва? — Он протянул руку и ударил кулаком по ране на ее бедре.

Она вскрикнула от боли и подтянула ногу.

— И то, и другое, — сказала она, срывающимся голосом. — Я и то, и другое. Разве не все мы такие? — По ее щекам потекли слезы, хотя и пыталась их сдержать. — Иногда жертва, иногда преступник? Никто из нас не является кем-то одним. Мы все в разной степени и те, и другие.

Джози наклонила голову и вытерла коленом нос и слезы. В последнее время она много думала об этом, размышляя о жизни, о своем выборе и его причинах. Думала о своем прошлом и о том, как оно влияет на ее настоящее. Может, самоанализ и был бессмысленным, учитывая, что она, скорее всего, умрет в той комнате на складе, но что еще ей оставалось делать? Она была в постоянном страхе, в одиночестве, все ее эмоции были на поверхности. Девушка не была уверена, что сможет остановить свои мысли, даже если попытается. У нее не было другого выбора, кроме как разобраться в своих чувствах, и было достаточно времени, чтобы изучить их все до единого.

— Р-расскажи мне, Джози, расскажи мне о п-плохих поступках, которые ты совершала, — сказал он через минуту.

Она повернула голову и сглотнула, не уверенная, что он хотел услышать. Он ведь сказал ей, что знает о ней все... Маршалл не смотрел на нее, его лицо в маске было обращено вперед, на стену перед ними.

Девушка выдохнула и отвела взгляд, ее плечи опустились.

— У меня был роман с женатым мужчиной.

— Я уже знал это. Ты шлюха. Это то, что д-делают шлюхи.

Была ли она шлюхой? Очевидно, не в классическом понимании, но Маршалл все равно имел в виду не это. Он имел в виду, что она распутная. Выставляет себя напоказ. Заставляет мужчин хотеть ее, а потом отвергает их или использует в своих корыстных целях. Она знала, что именно так он о ней думает, и эти мысли усугублялись тем безумием, которое владело его разумом. Потому что этот парень должен быть душевнобольным. Ни один здравомыслящий человек не приковывает другого к цементной стене и не насилует многократно. Ни один здравомыслящий человек не вырезает слова на плоти другого человека. Никто в здравом уме не убивает человека и не оставляет его умирать, а Джози почему-то знала, что именно к этому все и идет.

— Я не шлюха, — спокойно сказала она. — Я любила его.

Да, когда-то она думала, что любит его, но с тех пор, как оказалась здесь, нечасто вспоминала о нем, и это, наверное, очень красноречиво.

Маршалл рассмеялся.

— Любила его? Он не был твоим, чтобы любить. Другие люди, должно быть, тоже любили его. Наверное, ждали, когда он вернется домой, но он не возвращался. Потому что в это время трахал тебя. — Он говорил быстро, плавно, гнев в его тоне стал глубже.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Знаю, потому что тоже ждала. Мой отец постоянно изменял моей матери. Они ссорились, он уходил, и тогда она вымещала свою ярость и беспомощность на мне. И об этом я тоже знаю. — Она недоумевала, зачем рассказывает ему об этом и почему он ее слушает. Разве что-то изменит, если он что-то узнает о ней? О тех случаях, когда ей было больно, как, возможно, было больно ему? Сделает ли это ее человеком в его глазах? Заставит ли пощадить ее жизнь? Она не знала и не смела надеяться, но даже в этом случае то, что она говорила, должно было быть сказано. Не столько для него, сколько для себя. Ей нужно было высказать эти истины, выразить свое раскаяние, потому что, если ей суждено умереть, она хотела сделать это с частично очищенной душой. Это было единственное, что она могла контролировать сейчас.

— Значит, ты с-сделала это с кем-то другим, чтобы отомстить своему отцу? Твоей матери? — В его голосе звучал неподдельный интерес.

— Нет, — сказала она, повернув к нему голову. — Нет.

Джози снова уставилась вперед, размышляя. Она познакомилась с Воном Мерриком — профессором Воном Мерриком — на занятиях по английскому языку. И влюбилась в его яркую внешность и мальчишескую улыбку, в то, как он завораживал класс, увлеченно цитируя Шекспира и Хемингуэя, Остин и Диккенса. Однажды она шла с занятий под дождем, и он предложил ее подвезти. В старой песне группы «Полиция» были такие слова, не так ли? Боже, такое клише. Он подвез ее до дома, поднял свой обычный флирт на новую ступеньку, и Джози пригласила его в дом. Они занимались любовью весь день, пока за окнами стучал дождь. Позже они лежали вместе в постели, обнявшись, и он читал ей стихи. Это было самое романтичное и чувственное, что она когда-либо испытывала. А месяц спустя она узнала, что он женат, и застыла в художественной галерее, наблюдая, как они с женой держатся за руки, а на пальце поблескивает обручальное кольцо, которое мужчина не надевал на занятия. Рядом с ними стояли две девочки-подростки, которые тихо хихикали над тем, что он, наклонившись, шептал им на ушко, и с обожанием смотрели на него. Идеальная семья.

Все эти старые чувства неприятия нахлынули на Джози. Она была чужой. Снова. Ощущение было ужасно, душераздирающе... знакомым. Коварная связь между болью и любовью, которую она не знала, как распутать.

Позже Джози поговорила с ним. Вон сказал, что у них с женой нелады, но разве не у всех так? Когда девушка указала на то, что в галерее все выглядело иначе, он сказал, что его жена там работает, и им приходится притворяться перед ее коллегами. Что она не была готова или не хотела иметь дело со сплетнями, которые сопровождали расставание. И они еще не сказали об этом своим дочерям. Вон говорил, что единственное время, когда он чувствовал себя по-настоящему самим собой, это время, проведенное с Джози. Она дала ему надежду на то, что настоящая любовь — такая, о которой пишут поэты, — возможна. Если бы его история была романом, в рецензиях говорилось бы о сюжетных дырах глубиной в десять футов, но тогда Джози решила не исследовать их, не прислушиваться к своей интуиции. Решила закрыть на это глаза и на горьком опыте убедилась, что отброшенному неверию нет места в реальной жизни.

Отброшенное неверие в реальной жизни называется добровольной глупостью.

Джози продолжала встречаться с ним еще полгода, прежде чем не смогла больше лгать самой себе. Несмотря на это, даже после того как все закончилось, она все еще думала о нем, все еще скучала по нему, ее сердце все еще щемило, и старая знакомая потребность наполняла ее грудь, когда она видела его на другом конце кампуса, идущего с какой-нибудь другой симпатичной студенткой. Все еще тосковала по тому, что он заставил ее почувствовать.

Девушка вспомнила вопрос Маршалла, который он задал ей за минуту до этого. Неужели она продолжала встречаться с Воном после того, как узнала, что он женат и имеет двух дочерей, только потому, что пыталась отомстить отцу?

— Я не пыталась никому отомстить. Наверное... я неосознанно воссоздала ситуацию с моим отцом. Чувства были те же. Я жаждала отвержения так же сильно, как и принятия. Я хотела причинить себе боль.

— Почему? — рявкнул он.

Он выглядел расстроенным, и она подумала, не зашла ли слишком далеко. Не сказала ли случайно что-то такое, что, вместо того чтобы вызвать сочувствие, вызовет гнев, заставит его ненавидеть ее еще больше, чем уже есть. Но это было все, что у нее было. Правда ее жизни в том виде, в котором она наконец начала ее видеть. Джози почувствовала внезапное родство со своим похитителем — тот самый стокгольмский синдром. Это была... близость, которая выходила за рамки слов или понимания. Она попыталась придвинуться к нему поближе, но цепи туго натянулись, удерживая на месте.

— Я не собиралась намеренно причинять себе боль, но, думая об этом сейчас, да. Да, это так. Где-то в глубине души. — Она сделала паузу. — Может быть, мы все просто повторяемся, пытаясь переделать истории, которые плохо закончились в наши ранние годы. Мы так отчаянно пытаемся сыграть другую роль в трагедиях наших жизней, но используем тот же самый несовершенный сценарий. Ты когда-нибудь думал, Мар... — Она поняла свою ошибку и прочистила горло. Он, казалось, ничего не заметил и вообще никак не отреагировал. — Ты когда-нибудь думал об этом?

— А как же другие игроки? Что на их счет?

Джози вздохнула.

— Ты не можешь их изменить.

— Нет, не могу, — пробормотал он. Затем повернул голову, и его глаза на мгновение загорелись.

Джози увидела, что темно-карие глаза окружает светло-ореховый цвет. Она никогда раньше не видела таких глаз.

— Но могу заставить их страдать. — Маршалл улыбнулся, она поняла это по движению его маски. И когда он встал и ушел, по ее позвоночнику пробежал холодок.