Вблизи Софии

41

Уже никто не ходит по дну озера. Оно давно скрылось под водой. А она все прибывает и прибывает, заливает метр за метром, камень за камнем, одну зеленую травинку за другой. Весна. Идут проливные дожди. Бывало, раньше в эту пору пенящиеся буйные вешние воды хлынут неудержимо, и река выходит из берегов. Теперь вода подкрадывается потихоньку и незаметно, исподволь наполняет озеро. Врезается в берега, вычерчивает причудливые заливы, ползет вверх, все выше и выше. Бегут ручейки, ручьи, потоки, спешат влиться в новое озеро. А пойдет дождь — крупные капли бороздят водную гладь.

Бараки, дома, мастерские, стоявшие недавно на берегу реки, уже снесены. Сейчас рабочие разбирают механизмы, убирают жестяные балки, снимают опалубку, грузят последние доски и бревна на телеги, чтобы увезти их наверх, куда не дойдет вода.

На площади слышится гудение заведенных моторов, грузовики готовы тронуться. Толпятся рабочие с узелками, сумками, чемоданами. Каждый день кто-нибудь уезжает, закончив работу.

— Эх, не доведется увидеть, как его наполнят до конца…

— Представляю, какое оно будет.

— А я уж на лодке катался, знаю, какое оно. С меня хватит.

— Хотел я остаться, пока не положат последний камень, — с самого начала я здесь. Да вижу — не нужны уже рабочие. Есть, конечно, еще работа, но день ото дня все меньше ее становится.

Кое-кому не терпится поскорее попасть домой. Вот рабочий догоняет уже тронувшийся грузовик, бросает в кузов свой чемодан и протягивает руки, чтобы ему помогли взобраться.

Таня идет медленно, останавливается на площади и печально смотрит вслед уезжающим. Скоро и она уедет отсюда. Ее кран уже разобран и дожидается отправки на другой объект.

Через несколько дней ее здесь не будет, а жаль расставаться со стройкой, хочется еще что-то сделать, помочь. Вон в кучу собраны шланги, водопроводные трубы, проволока. Надо проследить, чтобы убрали все: еще пригодится на другой стройке, Таня садится на ящик и принимается сматывать проволоку. Но все валится из рук. Она как будто не рада, что строительство, которому отдано столько сил, близится к концу.

Многое, очень многое связывает ее со стройкой. Башенный кран, которым она научилась управлять, для нее живое существо: она чувствовала силу его длинной подвижной руки, поднимающей легко, как перышко, груз в десятки тонн. Он подчинялся ей, становился послушным и кротким, выполнял каждый ее приказ. И тогда она ощущала себя могучей птицей, гордо парящей в вышине. И когда плотина росла на глазах, казалось, это она, Таня, отдавала ей свою силу.

А теперь крылья ее подрезаны. Кончилась работа на башенном кране, еще работает кабель-кран, но скоро и его разберут. Все разъедутся. А она уедет совсем скоро. Как она будет жить без своего крана? Как она будет жить без Киро?

Кран, положим, найдется для нее и на другом строительстве. Но Киро остается здесь до конца, до тех пор, пока не положат последний камень на плотине, пока не разберут последнюю машину.

Таня потянула проволоку, но она не поддавалась. Девушка встала, хотела посмотреть, что случилось. Перед ней стоял Киро, держал другой конец и смеялся:

— Брось, Таня. Нашла чем заниматься. Я тебя повсюду ищу. Хотел тебе сказать, — Киро покраснел, — меня посылают в машиностроительный техникум, а потом, может, заочно буду и дальше учиться.

Таня не знает, радоваться или печалиться. Хорошо, что Киро будет учиться, он такой способный, далеко пойдет. Но, значит, им придется расстаться? А как же их мечты? Они мечтали все вместе — инженеры, техники, рабочие — поехать на другую стройку. И представляли, как хорошо пойдет у них там дело.

— Недолго осталось, — оживленно продолжал Киро, — а представляешь, мне хочется, чтобы строительство никогда не кончалось. Разлетимся в разные стороны. Тяжело расставаться, крепко мы сдружились. А тебе?

Лучше бы он не спрашивал! Девушка плотно сжала губы и молчит.

— А ты, — повторил Киро, — что ты теперь думаешь делать? Я не хочу расставаться. Хорошо бы и тебе устроиться на работу там, где я буду. Как ты считаешь? Ну да ладно, успеем об этом договориться… Пойдем на озеро? Я еще не катался на лодке.

По берегу одиноко брел Траян. Он увидел Таню и Киро, но они не заметили инженера. А может, просто избегали его: боялись, вдруг этот одинокий человек с печальным, задумчивым лицом смутит их молодой смех, омрачит ни с чем не сравнимую радость первых признаний.

Или они подумали, что их жизнерадостность будет ему неприятна? Он любил молодежь, но сейчас и ему не хотелось никого видеть.

Он никогда не спрашивал себя, чем была в его жизни Дора. Он знал, что она всегда рядом, отзывчивая, нежная, красивая. Да, очень красивая. Все острее он чувствовал свою вину перед ней, все яснее понимал, каким недостойным было это увлечение Ольгой — смешное ребячество в его годы. Он видел, что Дора подавлена, печальна, но ни разу за долгие месяцы не спросил, простила ли она его, забыла ли, успокоилась ли. Ни разу не сел с ней рядом, не рассказал, что увлечение это было мимолетным, что оно совсем не изменило его чувства к ней. Не погладил ее по волосам, как бывало, когда он говорил ей, что только она его истинная, глубокая любовь.

Вечно он спешил, говорил с ней только о работе. А может, это происходило оттого, что он чувствовал себя виноватым и избегал объяснения? Никак не решался начать и ждал, что время постепенно излечит все?

— Почему, почему я ничего не сказал?

Траян говорил вслух, не боясь, что его услышат. Ему хотелось кричать, выплакать свое горе. Идти бы так и идти неизвестно куда, смотреть на зеленый берег, синеющие волны и не думать ни о чем, спрятаться от тоски, уйти от тягостных мыслей.

Траян чуть не упал, поскользнувшись о рассыпанную старую черепицу. Незаметно он очутился среди развалин села, наполовину затопленного. Далеко от берега из-под воды торчала одинокая труба.

На этих мертвых развалинах только аисты сердито стучали длинными клювами. Из года в год прилетали они сюда, и всегда их встречали нетронутые гнезда. Куда им деваться теперь? Одинокие и бездомные, птицы отчаянно били клювами по разбросанной соломе, по разбитым кирпичам и жалобно кричали.

Траян медленно побрел обратно. И он был одинок и бездомен, как эти бедные птицы. И он искал свое гнездо. Вон как та большая черная аистиха на берегу озера. Распластав крылья, она в недоумении озиралась. Птица несколько дней назад свила себе гнездо у самой воды. А теперь вода поднялась и гнездо исчезло. Птица вьется над водой, мечется, улетает и возвращается, долбит клювом землю. Она выбирает новое место, снова принимается строить — и опять на самом берегу, не подозревая, что через несколько дней и это гнездо скроется под водой.

Траян сидел на берегу и задумчиво водил веткой по земле. Он не заметил дедушки Гьоне, бесшумно приблизившегося в своих резиновых царвулях, тонувших в густой траве. Лишь когда старик подсел к Траяну, тот увидел его. Старик положил на землю пестрый разноцветный узелок с хлебом и снял шапку. Свалявшиеся седые волосы упали ему на лоб. Он опять надел шапку, снял царвул, перевязал веревкой портянку. Повернулся к Траяну, сочувственно взглянул на него и заговорил:

— Вот скоро и конец, товарищ инженер. Правильно говорится: начал дело — тут уж и конец близко. А ты что закручинился? Эх, не думай о том, что прошло, думай о том, что впереди. Вчера толковали мы с инженером Заревым. Говорит, поставят меня сторожем рыбу караулить: в озеро-то рыбу пустят. Не знаю, что и делать. Нравится мне тут, да старуха и заикнуться не дает. Что делать? Надо к ней ехать, присмотрит она за мной, одежонку починит. А то вон я на что похож…

Траян не слушал стариковской болтовни.

Прибрежные луга тихи и спокойны. Не слышно больше шума машин. Это — спокойствие после завершенного труда, после достижения цели. Но у Траяна в душе нет покоя. Куда он денется? Предложили ему ехать на новый объект начальником строительства. Но он не может и думать о другом строительстве. Как он уедет отсюда? Здесь осталась Дора. Этому водохранилищу отданы его мечты, его помыслы. Как он расстанется с Дорой?

Вдали, за озером, высокие горы окрасились розовым светом. Снег лежит на зубчатых вершинах. Одна из них словно бы подняла голову и хочет пробить небесный свод. Скалы, утонувшие в белой туманной дымке, угрожающе нависли над сосновым лесом и ущельями.

Взгляд Траяна скользит по вершинам, тонет в блеске снегов. Туда тоже добралась весна, и из-под этих снежных сугробов хлынули буйные потоки, устремились вниз. Они видны даже отсюда. Снега тают и наполняют озеро.

Маленькие глаза дедушки Гьоне, выцветшие от времени, неотрывно следили за Траяном. Старик вздохнул и покачал головой:

— Что тебе сказать? Ты не думай все об одном. У меня в ту войну сына убили. Что ж делать, слезами горю не поможешь. Прошлого не воротишь. Смотри-ка, как солнце заходит, небо все красное. Ветер будет ночью. Пойду погляжу, как там дела с рыбой…

Старик поднялся и теми же бесшумными, мягкими шагами пошел к заливу, где обычно приставали лодки.

Сейчас залив был пустынен. Только одна лодка приближалась к берегу. Таня и Киро замахали руками. Из лодки выпрыгнул Младен. Ольга протянула ему загорелые руки, ее голубое платье трепетало, как парус. Младен не сводил с девушки глаз.

— Оля, ты опровергла общепринятое мнение: я окончательно убедился, что голубой цвет идет брюнеткам.

— Младен, перестань! Лучше помоги мне, я никак не выйду.

— Хорошенькое дело! Обвала не испугалась, а сейчас прыгнуть боишься?.. Ну, так и быть, помогу голубой русалке выйти из волн.

Немного погодя еще одна лодка причалила к берегу. Вышел юноша с длинным шестом в руках. Он измерял глубину озера.

— Сколько? Сколько? — закричали все четверо в один голос.

— После прошедших дней вода поднялась на тридцать восемь сантиметров.

— Это замечательно! — Таня всплеснула руками.

— Вода подгоняет наших облицовщиков, — сказал Киро. — Она не опередит их? Успеют они кончить?

— Когда вода дойдет до водосливной плотины? — оживленно спросила Ольга.

Все четверо повернулись к плотине. Она еще высоко выступала из воды, массивная, величественная, стройная. Даже те, кто видел ее ежедневно, не могли сейчас надивиться: неужели это они воздвигли такое замечательное сооружение?

Сотни, тысячи людей будут проходить по плотине, пловцы станут прыгать с трамплинов, приедут туристы полюбоваться озером. Но разве знают они, какой пронзительный ветер завывал здесь зимними ночами, разве знают, сколько тут пережито тревог и волнений? Им не узнать о радости Момчила, уложившего за смену рекордное количество бетона в тот день, когда применили придуманную Мирко подвижную опалубку.

Пройдет несколько недель, уберут кабель-кран, и не останется следа подвига Киро. Исчезнет телефонная будка, где Божурка едва не распрощалась с жизнью.

Что же, плотина могущественнее их, строителей, воздвигших ее? Нет, ничто не забудется! Исчезнет под водой и седьмой блок, и шестнадцатый, вода дойдет до слива, величественным водопадом устремится вниз, но не забудется подвиг людей, создавших это грандиозное сооружение, людей, выросших здесь и ставших сильнее и тверже этих бетонных блоков.

— Счастливцы вы — строили плотину! — вздохнула Ольга. — А я что? Всего-навсего проектировщик. Младен, говорят, вас пошлют за границу строить такой же объект. Мы непременно поедем, правда? Ушевы обязательно поедут. Ну и, конечно, одним из первых — Мирко со всем семейством. Светла и там станет библиотекарем, только не пришлось бы ей учить арабский! И Момчила надо обязательно взять, пусть видят, какие у нас в Болгарии богатыри. Но знаешь, куда бы мы ни поехали, я тоже буду строить. Не хочу больше сидеть в канцелярии.

— А кто станет чертить планы? — пошутил Младен. — Без тебя мы пропадем. Планы — это первое, что мы должны положить в чемодан.

— О нет, я сначала положу что-то другое. Младен, ты знаешь, о чем я говорю? О голубом платье из тафты — моем единственном вечернем платье. Ты заметил, я с тех пор только в голубом и хожу.

— Разве тебе мало, что у тебя глаза голубые?

— И у Киро глаза синие, — перебила Младена Таня.

И все четверо засмеялись, громко, радостно, как может радоваться только молодость.

— А дедушка Гьоне? И он тоже поедет с нами? — спросила Ольга.

Старик медленно шел вдоль извилистого зеленого берега. Подойдя к Младену, он замер по стойке «смирно». Инженер по-прежнему оставался для него начальством.

— Дедушка, а ты куда пойдешь, когда тут работы кончатся? — спросил Киро.

— Он здесь остается, — засмеялся Младен.

Белые взъерошенные усы старика раздвинула широкая улыбка.

— Да это еще не решено, — заговорил он как-то смущенно. — Не было еще решено. Но, раз сам товарищ инженер говорит, значит, так тому и быть. Старуха пусть себе ворчит. А я тоже скажу, мне это дело по душе. Думали ли мы когда, что у нашего села такое чудо вырастет. И в голову не приходило и во сне не снилось, что дедушке Гьоне такое дело поручат. Было время, сетью я рыбу ловил. А после Балканской войны гранатами ее глушили, полные корзины уносили.

— А теперь ты не ловить рыбу будешь, а охранять, — поддразнила старика Таня.

— Я свое дело знаю, — обиженно ответил старик, словно он уже приступил к новым обязанностям. — Молода меня учить…

— Не сердись, дедушка Гьоне, — ласково успокоила его Ольга, — видишь, какая у нас радость. Собираемся на другую стройку, вот только все тут закончим.

Все замолчали, засмотревшись на горы. Чего только не таилось в них? И гайдуцкая песня, и партизанский подвиг.

Дедушка Гьоне посмотрел на молодых, потом опять загляделся на бурный поток, устремившийся вниз из-под горных снегов.

— Я говорю, товарищ инженер, может, и там когда-нибудь построят водохранилище. Я здешний, места хорошо знаю. Вода ключевая, лес сосновый кругом. Вон там, видишь, наверху. Еще мальчонкой я туда взбирался. Был бы помоложе, и сейчас бы пошел. Мне бы твои годы, товарищ инженер, обязательно пошел бы, стал бы там строить. Хочется мне еще пожить. Эх, кабы я помоложе был! Мир молодым принадлежит, молодым…

Снег розовел в лучах заходящего солнца. Озеро темнело. Все четверо стали взбираться на гору, и скоро только их смех приглушенно доносился до старика.

Дедушка Гьоне остался один на берегу озера.