Я рождён от дьявола

12

Однажды в июле мы пошли в кино на Елисейских полях. Я была на восьмом месяце беременности. Процесс развивался, но я чувствовала себя так, словно меня не было на борту корабля. Я была своего рода рассеянным, почти испуганным свидетелем собственной беременности.

Мы идем по залитой солнцем аллее, я опираюсь на его руку, неуверенно шагая, а он, как всегда, бодр. Жан-Клод очень озабочен внешним видом. Ему нравится, когда мы поддерживаем видимость благополучия, представляем образ образцовой молодой пары.

Возможно, это очередной его извращенный поступок, я не знаю, но он выбрал американский фильм Джорджа Кукора «Газовый свет», который, должно быть, был снят в 1940-х годах.

Почему именно извращение? Потому что этот художественный фильм с Ингрид Бергман и Чарльзом Бойером в главных ролях рассказывает, в буквальном смысле, мою историю. Сценарий, адаптированный по пьесе Патрика Гамильтона «Ангельская улица», повествует об эволюции женщины, ставшей жертвой своего макиавеллистского мужа, которая в конечном итоге едва не сходит с ума.

В затемненном зале театра меня внезапно захватывает, ошеломляет. Меня переполняет отчаяние Ингрид Бергман, и я понимаю смысл названия. Действие происходит в конце XIX века, и коварный муж проводит ночи, разыскивая драгоценности на чердаке дома своей жены, наследницы. Каждый раз, отправляясь на поиски, он включает лампы на этом этаже, и газовый свет в комнате жены, соответственно, тускнеет. Эта потеря света становится метафорой угасающего рассудка героини.

Я чувствую, как по моему лицу текут черно-белые образы; я мельком вижу трагическую фигуру Ингрид Бергман, наложенную на мою собственную, словно отражение, зеркало… Тогда я понимаю, если бы мне это было нужно, в какую игру играет со мной Жан-Клод, но я не вижу, чего он на самом деле добивается. У меня нет драгоценностей, нет сокровищ. Нет смысла подвергать меня такому промыванию мозгов. Он пытается отправить меня в психиатрическую клинику? Стереть меня из мира здравомыслящих? Зачем?

В конце фильма Шарль Бойер разоблачен, и отважный Джозеф Коттен бросается на помощь Ингрид Бергман, находящейся на грани безумия. Где мой Джозеф Коттен? Кто придет спасти меня из этой ловушки, которую я сам себе расставил и из которой у меня нет сил выбраться?

На улице Жан-Клод закуривает сигарету. Ни слова о фильме. Неужели он думает, что он Шарль Бойе? В любом случае, интриги персонажа меркнут по сравнению с его маневрами. Возможно, в его представлении этот зеркальный фильм — предупреждение, способ показать мне, что меня ждет, ловушку, в которую он меня загоняет…

Я тоже молчу. По тёплой брусчатке Елисейских полей я иду, сложив руки на животе, рассеянно поглядывая на фасады других кинотеатров. Я останавливаюсь перед плакатом к фильму Роберта Уайза «Вестсайдская история». Я изучаю фотографии. Далеко-далеко я понимаю, что нормальный мир всё ещё существует — мир, где мужчины снимают фильмы, где актёры поют и танцуют, где миллионы людей запираются в тёмных кинотеатрах, чтобы мечтать…

Но тут меня охватила сильная боль. Мне пришлось прислониться к стене. Сильная спазм в животе согнула меня пополам. Я вцепилась руками в живот. Следующее ощущение: теплая струйка. Я посмотрела на Жан-Клода, охваченная ужасом и паникой. Он, с сигаретой во рту, изображал шарлатана: у меня отошли воды. Это было 15 июля 1961 года. Ребенок вот-вот должен был родиться, за месяц до предполагаемой даты родов.

Впрочем, это не имело значения, Жан-Клод выбрал клинику в Булонь-Бийанкуре, недалеко от 8-го округа. Почему именно там, на противоположной стороне города от Сен-Манде? Вероятно, чтобы еще больше изолировать меня, чтобы мои родители не могли прийти ко мне в палату.

В клинике Жан-Клод берет ситуацию под контроль. Он созывает персонал: «Моя жена вот-вот родит, это экстренная ситуация!» Я падаю в кресло. Новая жизнь, некое присутствие пробуждается глубоко внутри меня, и я совершенно не представляю, что делать. Я снова чувствую себя беспомощным свидетелем, оказавшимся в эпицентре событий, причины и последствия которых мне непонятны.

На периферии моего сознания я слышу, как медсестры приходят и уходят. Ко мне подносят инвалидное кресло. Слышен шепот. Сквозь все эти звуки я улавливаю другой, гораздо более тревожный: Жан-Клод разговаривает с врачом. Что он ему говорит? Что он замышляет?

Внезапно передо мной появляется тень. Я поднимаю взгляд: это медсестра с доброй улыбкой. Она кажется тронутой, возможно, опечаленной, но, безусловно, растроганной сценой, которую я описываю в этом коридоре.

Она наклоняется ко мне и гладит мои волосы. Тихим голосом она шепчет:

– Вы выглядите так молодо…