Час волка

Глава 2

Перекрестье, октябрь 2016.

Высота меняет перспективу. Какое-то время я мог оставаться бесстрастным наблюдателем или, по крайней мере, притворяться таковым. Мог выносить, как мне казалось, объективный приговор обществу, людям и их жизням там, внизу. Я сидел у окна на седьмом этаже с семи утра, глядя на этот муравейник. На людей, выходящих из дверей социального комплекса «Джордан». Был вторник. Одиннадцать минут девятого утра. Я видел, как от тротуаров и парковок за жилыми блоками отъезжают машины. Видел белый дым выхлопов. Желтые школьные автобусы, забирающие детей — решетки на окнах делали их похожими на передвижные тюрьмы, своеобразная прелюдия к той жизни, что ожидала этих детей впереди. Другие автобусы развозили людей на работу.

Кого-то — на заводы, большинство — в сферу обслуживания, на самые низшие позиции. Но здесь, в «Джордане», хватало и тех, кому не нужно было ни в школу, ни на работу, и многие из них всё еще оставались в постелях. Некоторые лежали, глядя в потолок, утратив последние остатки надежды, которую принес с собой первый чернокожий президент восемь лет назад; президент, который через три месяца покинет Белый дом, погрузив всё остальное в фургон для переезда. И вот они лежали и пытались найти ответ на вопрос, который никогда по-настоящему не исчезал: «Зачем? Зачем вообще вставать?»

Один из тех, кто нашел причину, как раз показался в дверях. Любопытной особенностью «Джордана» было то, что входные двери открывались внутрь, а не наружу. Говорили, что так труднее выбить дверь при взломе, поскольку косяк защищает щель замка, и что в «Джордане» у тебя больше шансов быть убитым грабителями, чем сгореть заживо в собственной квартире, хотя статистика поджогов здесь была выше, чем где-либо в Миннеаполисе.

Восемь тринадцать. Бледное осеннее солнце пыталось пробиться сквозь утреннюю дымку. Я прильнул глазом к прицелу и подкрутил настройки, пока перекрестье не сфокусировалось на двери Блока 3. Вчера он вышел из этой двери ровно в 08:16. Вчера был понедельник, сегодня вторник; люди — рабы привычек, и не было причин полагать, что сегодня он не отправится на работу в то же время. И всё же я сидел здесь с семи утра. В конце концов, он работал на себя, так что, возможно, по понедельникам он позволял себе поваляться подольше, а в остальные дни выходил раньше.

Я потер руки. Ночью были заморозки, и холодный ветер задувал в щели между шторами. Я приклеил ткань к стеклу скотчем, чтобы она не колыхалась и не сбивала прицел. Я видел, как «пушеры» занимают свои места на углах, видел первые сделки. Большинство клиентов были черными, несколько латиноамериканцев, но подъезжала и пара машин, из окон которых высовывались белые руки. Пятнадцать минут девятого. Я вдохнул резкий запах прогорклого масла, чеснока и сигаретного дыма. Я выдраил эту однокомнатную квартиру перед уходом, но вонь от старых обоев никуда не делась. Она останется здесь до тех пор, пока этот квартал скоро не снесут.

Восемь шестнадцать. У меня начали ныть бедра. Я снова опустился на пятки, чтобы дать мышцам отдых. Позиция была не оптимальной. Я стоял на коленях на диване, который пододвинул к окну. Ствол опирался на спинку стула. Дистанция — триста метров. Чуть дальше, чем хотелось бы, особенно с этими порывами ветра. Лучше всего был бы один выстрел в голову, чтобы покончить с этим сразу. Но это слишком рискованно, я мог промахнуться и испортить всё дело. Поэтому план был таков: сначала выстрел в грудь, чтобы сбить его с ног, затем перезарядка и контрольный выстрел. Винтовка M24. Я купил её шесть дней назад за тысячу девятьсот долларов. Разумеется, я брал её не в оружейном магазине, а у местного дилера, который использовал подставных лиц — в основном наркоманов без судимостей, которым срочно нужны были деньги. Дилер посылал их в какой-нибудь «простой» магазинчик, где владелец не задавал лишних вопросов, даже если всё это дело за версту разило подставой; он просто сверял заявку с реестром и спокойно продавал двадцать потенциальных орудий убийства какому-нибудь торчку, который не отличил бы приклад от дула. Дилер платил наркоману от силы двадцатку за ствол, а затем перепродавал его в полтора раза дороже магазинной цены. Его звали Данте — жирный павлин, родившийся и выросший в пригороде Миннеаполиса, но одевавшийся как итальянец, жравший как итальянец и говоривший с фальшивым итальянским акцентом. И, конечно же, мухлевал он как итальянец в том бизнесе, который вел из гаража всего в двух кварталах отсюда. Все его клиенты были людьми с криминальным прошлым. Не мелкими жуликами, посылающими своих подружек в магазин или приходящими с поддельными правами, а людьми, готовыми доплатить за профессиональный сервис. Заплатить за уверенность в том, что если они бросят оружие на месте преступления, полиция никогда не сможет отследить его обратно к ним.

Данте мало заботился о своем весе и здоровье, но компенсировал это тщательностью, с которой следил за внешностью. Его волосы и бороду словно подстригали маникюрными ножницами, а одежда всегда была подобрана в тон. И он любил золото. Золото было у него в бровях, в ушах, на шее. И — что не менее важно — золото было у него во рту.

Эти золотые зубы были первым, что я заметил в тот день, когда пришел в его гараж. Они влажно сверкнули мне, когда он сказал, что надеется, будто я собираюсь охотиться на оленей, и что пушка, которую он мне продает, не всплывет на месте преступления, потому что именно этот ствол он купил сам, без посредников.

— Просто к слову, можешь не отвечать, «amigo».

Ему и не нужно было это говорить, так как я не проронил ни слова с момента входа в гараж. Да и что я мог сказать? Что он и есть тот олень, на которого я буду охотиться? Что он стоит здесь и продает мне то самое оружие, из которого его убьют? Он был один, но я всё равно поостерегся снимать солнечные очки или откидывать капюшон толстовки. Я просто кивнул, указал на то, что мне нужно — винтовку плюс две ручные гранаты, — отсчитал деньги, и когда он вытащил кобуру, шедшую в комплекте, я сам завернул всё в пузырчатую пленку и положил рядом с оптическим прицелом и гранатами. Он пялился на мои руки. Пялился и пялился. Может, заметил пентаграмму у меня на запястье. Может, упомянул это кому-то. Неважно. Не важнее, чем то прощание, которое он бросил мне вслед с, как ему казалось, сносным испанским акцентом: «Hasta la vista».

— До встречи.

Он и понятия не имел, насколько окажется прав.

Дверь подъезда открылась.

Данте.

Он вышел и остановился. Точно так же, как вчера утром: посмотрел направо, затем налево. Ударил сжатым правым кулаком в ладонь левой руки. Словно каждый день был дракой. Словно у человека каждый день был выбор — пойти направо или налево. Как же мы наивны.

Его машина — «Мазерати» — стояла на парковке за блоком. Не совсем новая, но всё же это было маленькое чудо, что такую тачку не тронули в районе вроде Джордана. Объяснение было довольно простым: машину охраняли его клиенты из банд, и все в Джордане это знали.

Я сфокусировал перекрестье на его груди. Я рассчитал дистанцию и угол, скорректировав прицел вниз, так как он находился значительно ниже меня. Я задержал дыхание, стараясь давить на спуск плавно, но знал, что пульс частит сильнее, чем нужно. Спусковой крючок пошел. Продолжал двигаться. Но выстрела не было. Пульс бешено колотился. Я пытался убедить себя не торопиться, не думать о том, что еще секунда — и он двинется с места, и попасть будет гораздо труднее. Не дергать. Просто ровное, плавное давление.

Человек внизу поежился в своем пальто. Он подул в сложенные чашечкой ладони. Словно игрок, дующий на кости.

Он повернул направо.

В то же мгновение винтовка дернулась. Должно быть, я держал её крепко, потому что он не исчез из поля зрения. Я видел, как он напрягся, словно вдруг понял, что что-то забыл. Из-под длинного пальто что-то капнуло на тротуар. Первая ассоциация, которая пришла мне в голову: мы с Моникой стоим в ванной, у неё отходят воды, плещут на плитку, и мы оба почти падаем в обморок — испуганные и счастливые, испуганные и счастливые.

Это была кровь. Данте упал. Навзничь, прямо на дверь. Она распахнулась внутрь. Он лежал в темноте коридора, а ноги торчали наружу, на дневной свет. Снизу не донеслось ни криков, ни воплей, ни топота бегущих ног, ни хлопанья дверей. Только ровный, непрерывный гул утреннего часа пик с шоссе неподалеку. А потом, внезапно, заиграл хип-хоп. Кто-то, еще валявшийся в постели, встал и открыл окно, чтобы посмотреть, что происходит.

Я почувствовал, как меня начинает трясти, подступила тошнота; я заставил себя думать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока загонял в патронник следующий патрон. Прицелился. Глаз к оптике. Увидел, как он лежит там, неподвижный, и подумал, какими дорогими выглядят его туфли. Что полиция не скоро заявится сюда, в Джордан, и за это время кто-нибудь может стянуть эти туфли. Мне что-то попало в глаз, пришлось моргнуть. Когда я снова посмотрел вниз, туфли двигались. Кто-то в темном коридоре затаскивал его внутрь, в безопасное место. Я уже собирался нажать на спуск снова, но мысль о том, чтобы застрелить соседа, который лишь делает то, что должен делать любой порядочный человек, заставила меня на мгновение замереть. А к тому времени, как я решил стрелять в любом случае, потому что никто — абсолютно никто — не является полностью невинным, дверь захлопнулась.

Я встал, опираясь о кухонную стойку, потому что нога затекла. Завернул винтовку в пузырчатую пленку. Протер стойку, подлокотник дивана, спинку стула. Затем пошел в ванную и надел свое снаряжение. Выдернул непослушный волосок из брови, зажал его между двумя пальцами, положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, словно не хотел идти вниз. Я надел темные очки и застегнул толстовку. Накинул рюкзак со всем барахлом, схватил горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.

Я поднялся на два этажа выше, к миссис Уайт. Постучал. Услышал шарканье тапочек за дверью. Шарканье стихло, всё замерло. Догадался, что она рассматривает меня в глазок. Затем дверь открылась. Я, конечно, никогда не спрашивал, но миссис Уайт было, должно быть, не меньше восьмидесяти. Милая, седая старая негритянка, пахнущая чем-то, что не было ни абрикосовым джемом, ни медом, а чем-то средним.

— Томас, — сказала она. — Ну надо же, давненько я тебя не видела. Ты тоже слышал этот грохот?

Без лишних слов я протянул ей юкку.

— Это мне? — Она улыбнулась с легким удивлением.

Я кивнул.

Она склонила голову набок.

— Что-то стряслось, Томас? Ты выглядишь таким… мертвым. Это из-за кота? Скучаешь по нему, да? Он не сказал, когда закончит? Знаешь, нужно быть терпеливым.

Я снова кивнул. Затем повернулся и пошел прочь. Слышал, что она не закрыла дверь, а стояла и смотрела мне вслед. О чем-то размышляла. Может, думала, а может, чувствовала нутром, что видит меня в последний раз.

Лифт вез меня вниз, вниз, вниз.

Снаружи воздух был чистым, утренняя дымка рассеивалась. Солнце сегодня собиралось победить. Я шел ровным шагом, направляясь в центр города.

Это заняло у меня сорок минут.

Центр Миннеаполиса всегда напоминал мне автомобили Детройта восьмидесятых, застрявшие в лимбе между прошлым и будущим. Всё чистое и аккуратное, консервативное и унылое, практичное и скучное. Здесь были небоскребы и мосты, но никаких Эмпайр-стейт-билдинг или Золотых ворот, и если спросить кого-нибудь из Лондона, Парижа или Нью-Йорка, что приходит им на ум при слове Миннеаполис, они, вероятно, назвали бы озера и леса. Ладно, если бы они знали чуть больше, то, возможно, вспомнили бы, что в городе самая большая в США сеть надземных переходов. По пути к перекрестку Николлет-Молл и 9-й улицы я прошел под одним из них — мостом из стекла и металла, соединяющим торговые центры и офисные комплексы; местом, где люди укрывались, когда зимой температура падала ниже нуля, а летом поднималась за тридцать.

Я зашел в маленький зоомагазин. Там обслуживали клиента. Кажется, он хотел клетку побольше для своего кролика. Иногда всё еще можно подслушать что-то, что возвращает веру в человеческую природу. Я встал перед одним из аквариумов, и когда продавец подошел ко мне, указал на одну из маленьких рыбок, плавающих внутри, и сказал: «Вот эта мне нужна».

— Карликовый иглобрюх, — сказал он, вылавливая зеленую рыбку маленьким сачком. — Хорошая аквариумная рыбка, но не для новичков. Качество воды должно быть всегда на высоте.

— Я знаю, — ответил я.

Он опустил её в пластиковый пакет с водой и завязал его.

— Смотрите, чтобы ваш кот её не съел. И сами не ешьте. Она в сто раз ядовитее, чем…

— Я знаю. Наличные берете?

И вот я снова на улице.

Черно-белая машина медленно плыла в мою сторону. На двери эмблема полиции Миннеаполиса и девиз: «Защищать с отвагой, служить с состраданием». Возможно, у полицейских за этими затемненными стеклами и возникло какое-то чувство насчет меня. Но они меня не остановят. После всей критики в СМИ по поводу необоснованных и этнически предвзятых случаев задержания и обыска, полицейское начальство объявило о смене политики, и отныне «чуйка» больше не была веской причиной останавливать такого человека, как я.

Машина проехала мимо, но я знал, что они меня видели. Точно так же, как я знал, что попал в объективы всех камер наблюдения вдоль Николлет-Молл и 9-й улицы — здесь их больше, чем где-либо еще в городе.

И еще одно я знал наверняка. Я знал, что я мертвец.