Час волка

Глава 37

Гиблое место, сентябрь 2022.

Йон Эрланд, пастор церкви Миндекиркен, встречает меня в вестибюле, соединяющем само здание храма с административным крылом. Когда я звонил ему из Норвегии перед вылетом и рассказывал о книге, над которой работаю, он ответил, что кузена моего не знал — только дядю, — и посоветовал поискать другие источники. Но стоило ему узнать о моем теологическом образовании и услышать намек на то, что именно детские воспоминания о Миндекиркене вдохновили меня на этот труд, как он согласился на встречу.

На вид Йону Эрланду за семьдесят. Он говорит на том же диалекте, что и я, — ничего удивительного, ведь норвежский «Библейский пояс», как и американский, пролегает на юге страны. Однако в его речи проскальзывают слова, которые на родине вышли из обихода много лет назад. Он профессионально приветлив и открыт — этой специфической американской открытостью, которая, кажется, стерла часть традиционной скандинавской сдержанности.

Он показывает мне свои владения. Миндекиркен почти не изменилась с тех пор, как я был здесь последний раз. Огромная, но аскетичная, как и подобает лютеранской кирхе. Насколько я могу судить, единственное новшество — система кондиционирования.

Пастор предлагает побеседовать в его кабинете. По пути мы проходим мимо норвежского флага и портретов короля и королевы, на которых монархи изображены лестно молодыми. Вкупе с подарками от предыдущих гостей из Норвегии это придает церкви странную атмосферу музея — одновременно умиротворяющую и слегка тревожную.

Уже в кабинете Йон Эрланд рассказывает, что встречал моих родственников только на службах. Они по-прежнему проводятся каждое воскресенье дважды: в девять утра на норвежском, собирая от силы сорок-пятьдесят прихожан, и в одиннадцать на английском, где пятнадцать-двадцать человек — предел ожиданий. Он подтверждает то, что я и так знал: дядя похоронен в семейной могиле на кладбище Лейквуд.

— Что люди говорят о моем кузене? После того, что случилось? — спрашиваю я.

— Вы имеете в виду его посмертную репутацию? Его наследие?

— Я имею в виду, считают ли его героем?

Йон Эрланд вскидывает бровь, искренне удивленный.

— С чего бы? Все закончилось чудовищной трагедией. Лучшее, что можно сказать о вашем кузене, — он был несчастной, заблудшей душой.

— Это одна из точек зрения… — начинаю я.

— Нет! — отрезает Йон Эрланд. — Это правда. А как нам известно, истина лишь одна.

Я смотрю на него.

— Истина лишь одна, — эхом повторяю я.

И в это мгновение вспоминаю, почему я так и не смог стать священником.