Час волка

Глава 30

Смертная казнь, октябрь 2016.

— Значит, теперь он официально убийца, — сказал Майк Лунде, печально качая головой.

Они сидели в меньшей из двух мастерских, и Боб отхлебывал крепкий черный кофе, который, по словам Майка, был ему жизненно необходим.

— Да, — ответил Боб. Он повесил свою одежду сушиться и теперь сидел в спортивных штанах и свитере, одолженных у Майка. — Одно покушение на убийство, теперь — настоящее убийство. Жертва — примерный семьянин, который, насколько нам известно, и мухи не обидел. Гомесу повезло, что мы по эту сторону границы штата.

— Имеете в виду смертную казнь? — Майк стоял у верстака, орудуя скальпелем вокруг глаз лабрадора-ретривера.

— Ага. — Боб откинулся на спинку стула. Он уже начал трезветь. И чувствовал себя не так уж плохо. — А вы какой позиции придерживаетесь? Считаете, нам тоже стоит казнить людей?

Майк приостановил работу и посмотрел куда-то в пространство.

— Сложный вопрос. Я против смертной казни, потому что верю: общество должно быть примером цивилизованности, а это значит — не отнимать человеческую жизнь. Я где-то читал, что в долгосрочной перспективе здесь совершается меньше убийств. И это касается других штатов, где нет смертной казни, верно?

— Верно. Но?

— Ну, тот человек, которого казнили четыре или пять лет назад…

— Дональд Мёллер.

— Точно. Он изнасиловал и убил девятилетнюю девочку, так ведь?

— Да. Она пошла в магазин за сахаром. Они собирались делать лимонад. После того как он ее изнасиловал, он перерезал ей горло.

Боб увидел, как по лицу таксидермиста снова пробежала тень боли.

— Извините, Майк, может, у вас у самого есть дети.

— Все нормально. На самом деле, в этом и суть. Если бы это был мой ребенок, что бы я тогда почувствовал по поводу смертной казни?

— Как Томас Гомес, — сказал Боб.

Майк озадаченно посмотрел на него.

— Коди Карлстад, человек, которого застрелили сегодня вечером, был страстным сторонником права на ношение оружия. В их понимании они борются за принцип свободы. Для них это важнее знания о том, что оружие уносит больше невинных жизней, чем спасает. В суде это назвали бы соучастием в убийстве.

— Так вы считаете…

— Да, я считаю, что Томас Гомес ввел смертную казнь и назначил себя судьей, присяжными и палачом.

Майк кивнул, но промолчал.

Боб подошел к кофеварке, налил себе еще чашку, снова сел и молча наблюдал за работой Майка. Глядя на глаза собаки, он понял, что Майк наконец нашел ту пару, которую искал. И тут его поразила мысль. Ему стоило бросить работу копа и выучиться на таксидермиста. Набивать чучела тех вещей, которые он больше всего хотел удержать в своей жизни. Тех, кого он любил.

— Майк?

— Да?

— У вас когда-нибудь были проблемы с женщинами?

— Нет.

— Никогда?

— Нет. Или, скорее, да. Тем летом, когда мне было двадцать два.

— Значит, их было немного?

— Полагаю, что нет.

— И сколько же?

— Две.

— Две?

— Мы с женой начали встречаться, когда нам было по пятнадцать. Когда мне исполнилось двадцать два, я влюбился в девушку из Сент-Пола, с Саммит-Хилл. Мы оба учились в Колледже искусств и дизайна, на скульптуре. Я был застенчив, но очень решителен, поэтому сначала порвал с будущей женой, прежде чем пригласить ту девушку на свидание. Она согласилась, мы стали парой, и следующие два месяца я постигал разницу между влюбленностью и любовью. Думаю, она тоже это поняла, так что большой драмы при расставании не было. И, к счастью, женщина, которой суждено было стать моей женой, согласилась принять меня обратно.

— И это единственная «женская проблема» в вашей жизни?

— И всего лишь моя вторая женщина.

Они рассмеялись.

— Полагаю, вы у своей жены единственный?

— Нет, — ответил Майк. — У нее был еще один. По крайней мере, о котором я знаю. Ей было двадцать пять, кажется. Это был норвежский писатель, которого она встретила, когда он посещал публичную библиотеку Хосмера — знаете, ту маленькую старую в Паудерхорне. Она влюбилась в него без памяти и говорила, что все из-за того, как он читал им на норвежском. Мол, у нас есть эта скрытая тоска по родному языку предков.

— Она сама рассказала или вы узнали?

— Она рассказала.

— И как вы отреагировали?

— Я взял уроки норвежского.

Боб рассмеялся, а Майк театрально поднял руку и продекламировал:

— Вудан-сто-деттиль-по-сеттерен-ида?

— Что означает?

— «Как дела сегодня на хуторе?»

— И это сработало?

— О да. Вообще-то, я полагаю, этой фразе мы обязаны нашим первенцем. Но подозреваю, она думала, что это означает что-то совершенно другое.

Они оба рассмеялись.

— В любом случае, вы боролись за нее, Майк.

Лунде пожал плечами.

— Боролся, не боролся… Через какое-то время мы поняли, что нам обоим повезло попасть в яблочко с первого раза. Что мы созданы друг для друга.

— Вы счастливый человек.

— Знаю. А вы?

— Я?

— Когда мужчина спрашивает другого мужчину, были ли у него проблемы с женщинами, это обычно потому, что у него самого проблемы.

— О каких именно проблемах речь?

— Ну, этого я знать не могу, — сказал Майк, работая над шерстью на хвосте пса расческой и ножницами. — Но, возможно, это связано с тем одиночеством в ваших глазах. Как ее зовут?

Боб опустил голову. Может, трезветь так быстро было не лучшей идеей.

— Элис, — сказал он.

— Что случилось?

— Та же история, что у вас. Она встретила другого.

— И это оставило вас одиноким?

Боб встал и подошел к белому зайцу-беляку, который выглядел так, словно замер в середине прыжка. Он осторожно погладил мех.

— До встречи с ней я не знал, что такое одиночество. Или, может, просто заглушал его другими женщинами. Она открыла меня, как раковину моллюска, и я обнаружил, что внутри есть другой Боб — чувствительный, нежный парень, который умеет любить, плакать, просить о помощи… да, все в таком духе.

— Все в таком духе, — эхом отозвался Майк с легкой улыбкой, не отрываясь от работы.

Боб приложил два пальца к носу зайца.

— Но когда она ушла, я обнаружил, что она свела на нет действие моего антидота от одиночества. Женщины. Случайный секс. Алкоголь. Работа. Я пытаюсь, и ненадолго становится легче, но я знаю, что это не продлится долго. Я как тот раскрытый моллюск, у которого исчезла мышца-замыкатель. Я стою, разинув створки, беззащитный, и все это время высыхаю изнутри и с каждым днем воняю всё сильнее.

Боб почти удивился, почувствовав, что нос зайца не был ни холодным, ни влажным — настолько правдоподобной была иллюзия. Вокруг круглых зрачков глаза были коричневыми, переходящими в черный по краям. Но Боб смотрел на область ближе к зрачку, где коричневый оттенок был светлее, как янтарь. Как глаза Фрэнки.

— Единственное утешение — со временем немеешь, — сказал Боб. — Перестаешь чувствовать, самоуважение уже не кажется таким уж чертовски важным. Как и уважение других. Вообще ничто не важно. Ничто не имеет значения.

— Кроме работы?

— Даже работа.

— Но со стороны кажется, вы работаете день и ночь.

— Это только потому, что я хочу быть тем, кто свалит Томаса Гомеса, а не Олав Хэнсон или кто-то еще из этих идиотов.

— Поэтому вы не рассказали никому из них о таксидермисте, у которого Томас Гомес должен забрать заказ? — Майк Лунде не поднял глаз от работы, но на его лице играла та самая легкая улыбка. Она напомнила Бобу выражение лица отца после инсульта. — Честно говоря, я удивлялся, почему вы единственный полицейский, с которым я разговаривал.

— Ну, — вздохнул Боб, — теперь вы знаете.

— Спасибо за честность, Боб. Будете честны и насчет того, другого?

— Другого?

— Причины, по которой вы с Элис расстались.

— Я же сказал. Она встретила другого.

— До этого. Истинная причина, по которой вы двое отдалились.

— И что бы это могло быть?

— Не знаю. Это может быть настоящей причиной вашего одиночества. Но, конечно, нам не обязательно об этом говорить.

Боб стоял и сглатывал ком в горле. Смотрел в глаза зайцу. Нет, им не нужно об этом говорить. Это ведь отлично работало до сих пор, верно? Не говорить об этом? Просто дать ране затянуться коркой и опрокинуть крепкий напиток, когда боль становится невыносимой или мысли невозможно отогнать. Ее глаза были карими. Как карамель, говорила Элис. Он предпочитал янтарь.

— Мы потеряли дочь, — сказал Боб. — Фрэнки. Ей было три года.

Лунде перестал работать. Коротко вытер руки друг о друга и опустил их вдоль тела. Взгляд, которым он одарил Боба, был открытым, обнаженным, прямым. В нем не было вопроса, просьбы о пояснении. И Майк Лунде ничего не сказал — казалось, он понимал, что никакие слова не придадут смысла уже сказанному. Дочь. Потеряли. Три года.

— Она нашла мой табельный пистолет в ящике комода в спальне, — произнес Боб. — Играла с ним. Элис была дома и услышала выстрел. Через час наша дочь умерла в больнице.

Боб подбирал слова так же, как делал всегда, когда ситуация требовала объяснений. Это была формула, которую он выучил наизусть. Со временем он мог произносить ее без особых изменений. Иногда, например, давая показания полиции, он добавлял детали, приводил факты. Что он держал пистолет и патроны в легком доступе в ящике прикроватной тумбочки, потому что в районе недавно было два ночных ограбления. Но ни слова о том, каково это было, или о самой Фрэнки. Это было бы как открыть шлюзы. Он знал, что сорвется. И все же, стоя здесь и произнося эти заученные фразы, он чувствовал давление.

— Мне безумно жаль это слышать, Боб, — сказал Майк.

Боб видел, что он говорит искренне. В его глазах была эмпатия, немая боль, как эхо собственной боли Боба. Бобу оставалось только дивиться, как произвольно эмпатия распределена среди людей.

— Элис — психолог, и она убедила меня посетить разных специалистов по управлению горем. Все они говорили одно и то же: опыт показывает, что подобная утрата часто ведет к разводу; что важно давать друг другу пространство и не искать виноватых. Конечно, для Элис в этом не было ничего нового, она объясняла мне механизмы, подробно описывала, что обычно происходит с молодой парой, потерявшей единственного ребенка. Мы знали. И все же не смогли предотвратить ни единой вещи. Истощение. Апатия. Тишина. Вспышки ярости, когда одному кажется, что другой его обвиняет. Из-за чувства вины. Ненависть к другому, потому что чувствуешь, что он разделяет эту вину. Алкоголь. Отчуждение. Мы совершенно забыли, что любили друг друга, мы тащили этот жернов горя на шее, который тянул нас обоих на дно. Один вид друг друга за завтраком был напоминанием о случившемся. Ни один из нас не позволял другому забыть, потому что забвение, побег от боли, которую чувствовал другой, было бы предательством. Пока в конце концов мы просто не смогли этого выносить.

— Значит, причина не в том, что она нашла другого?

— О да. Но… сначала она выставила меня.

— Вы уверены в этом?

— В чем?

— Что она вас выставила?

— Почему я должен быть не уверен?

Майк пожал плечами.

Боб почувствовал металлический привкус крови во рту — он даже не заметил, как прикусил язык.

— Может, она не сказала этого прямым текстом, но она меня выморозила. Не разговаривала со мной, не прикасалась. Так что я принял последствия. Собрал сумку и ушел.

— Значит, это вы ушли?

— Что? Нет.

— Нет?

— Нет! Она могла позвонить и попросить меня вернуться. Но она этого не сделала.

— Понятно.

— Ладно, она звонила. Дважды. Максимум. Сразу после. Но моя жизнь тогда была просто хаосом, и я… мне это было нужно, наверное. Когда я начал приводить дела в порядок и вспоминать все хорошее, что у нас было, я связался с ней. Но она сказала, что встретила этого парня, Стэна. Стэн-Мужик. Прошло всего несколько месяцев, заметьте. Так что… — Боб нащупал ранку на языке и с силой прижал ее к задней поверхности зубов. — …в моей книге последнее слово осталось за ней.

— Этот Стэн…

— Парень, который работает с Элис. Психолог. Я говорил с кем-то, кого немного знал там, и он считал, что Стэн давно ею интересовался. Думаю, он просто ждал своего шанса. Называет себя исследователем, но я проверил пару статей, которые он опубликовал, и не был впечатлен.

— Но вы думаете, они любят друг друга?

— Любовь? — Боб выплюнул это слово, как грязное ругательство.

Но шум в голове не появился. Вместо этого он задумался, обнаружив, что если зажать рану на языке между зубами и сильно надавить, боль выжимает слезы.

— Может быть. Полагаю, да. Да, наверное, любят.

— Тогда почему вы так злитесь на нее? Вы были тем, кто ушел, и я догадываюсь, что вы не хранили целибат после ухода.

— Не совсем, нет.

— Так, может, вы злитесь не потому, что она нашла кого-то другого, а потому, что она счастлива? И после смерти дочери вы чувствуете, что она не имеет на это права.

— Вы так думаете?

— Это не совсем мое дело, Боб, но вы сами все объяснили. Что вас связывал этот жернов, что ни один не мог принять, что другой может как-то освободиться.

Боб задумался. Не то чтобы у него не было похожих мыслей, но впервые он услышал их произнесенными вслух.

— Вы, кто проводит столько времени, разговаривая с людьми, потерявшими то, что они любили, — сказал Боб. — Скажите мне, мы все безумны?

Майк Лунде выпрямился и стянул перчатки.

— О, но это касается не только людей, потерявших любимых.

— Не только?

— Оглянитесь вокруг, — сказал Майк, снимая фартук. — Безумие — это норма.

Боб кивнул.

— Аминь.

— На сегодня я закончил. Где вы живете?

— Филлипс.

— Я могу вас подбросить.

Боб возразил, но Майк заметил, что Филлипс совсем рядом и что это все равно более или менее по пути. Его машиной был универсал «Шевроле Каприс» 1995 года, с характерными панелями под дерево по бокам.

— Знаю, уродливая, — сказал Майк. — Но, по крайней мере, не такая уродливая, как модель восемьдесят пятого.

— Та, что выглядит так, будто отрезали зад у купе и приварили ящик?

— Она самая!

Они еще немного поговорили о машинах и о том, где живет Майк — в Чанхассене, уютном пригороде на юго-западе, где люди стригут газоны и осенью втыкают в землю термометры, чтобы знать, когда температура упадет ниже семи градусов и трава перестанет расти. И о Принсе, музыканте, который умер несколько месяцев назад.

— Вы когда-нибудь встречали его? — спросил Боб, пока Майк вел машину через ночную тишину улиц.

— Его особо не видели, он жил по другому расписанию, чем большинство людей в Чанхассене. А «Пейсли Парк», где он жил и работал, выглядел как фабрика прямо у автострады, туда не зайдешь просто сказать «привет». Я был на паре бесплатных концертов для соседей, которые он там давал, но единственный раз я говорил с ним на игре «Викингов».

— Вы говорили с Принсом?

— Мы оба были гостями моего довольного клиента, у которого была частная ложа на стадионе. Принс был вежлив, но говорил мало. Думаю, он был застенчивым человеком. Но он сказал, что держит голубей и у него есть кот.

— Каким он был?

— Не знаю, Боб.

— Но он казался… счастливым?

Майк обдумал это.

— Он казался одиноким. Вы фанат?

Боб кивнул.

— Мы с Элис впервые поцеловались под «Purple Rain».

Майк заколебался.

— Не то чтобы это мое дело, Боб…

— Да ладно.

Он снова улыбнулся той полуулыбкой.

— Если бы вы действительно могли вернуть Элис, вы уверены, что это то, чего вы хотите?

— О чем вы говорите? Я только об этом и думаю.

— Я понимаю. Но, как говорится в одной из басен Эзопа: бойтесь своих желаний. Ничего не изменилось, Боб. Тот жернов — он все еще там.

— Конечно. Но он не всегда будет там. — Он посмотрел на Майка. — Ведь так?

Майк пожал плечами.

— Вы видели тех животных у меня в магазине. Они немного выцветают, но не исчезают. Просто спросите Томаса Гомеса. Иногда я думаю, действительно ли я делаю одолжение своим клиентам, набивая чучела тех, кого они любили. Моя работа — замораживать воспоминания, сохранять их в твердой форме. Но в этом есть что-то нездоровое. Ты не двигаешься дальше. Я вижу это по своим клиентам: они сами заморожены, они сами как чучела, понимаете?