Час волка

Глава 20

Глаза, октябрь 2016.

На часах было половина четвертого, когда звякнул колокольчик над дверью «Городской таксидермии».

Майк Лунде появился из двери за прилавком; очки для чтения были сдвинуты на лоб.

— Детектив Оз, — произнес он, вытирая руки о грубый синий фартук.

— Лунде. — Боб огляделся. Если не считать зверей, помещение было таким же безлюдным, как и в прошлый раз.

— Чем могу служить?

Боб улыбнулся и похлопал по холке белохвостого оленя.

— Я тут подумал, не возражаешь, если я немного побуду здесь сегодня днем?

Лунде посмотрел на Боба с легким удивлением.

— У нас нет других зацепок на Гомеса, — пояснил Боб. — Это единственное место, где мы можем ожидать его появления.

— Можешь оставаться, сколько угодно, — сказал Лунде. — Но я бы на твоем месте не питал особых иллюзий. У нас с Томасом нет назначенной встречи.

— Я знаю.

— Ну, добро. Кофе будешь?

Боб прошел за Лунде через дверь за прилавком и оказался в мастерской. Это была просторная комната с несколькими верстаками и инструментами, развешанными по стенам. Запах — вероятно, клея — всколыхнул в нем детские воспоминания: Рождество, сладости, только этот аромат был более едким, пронзительным. Лунде сдвинул четыре желтовато-белые фигуры, вырезанные, казалось, из плотного пенопласта, освобождая место, чтобы Боб мог сесть. Одна фигура напоминала оленя, другие — хищников поменьше, возможно, рысей или волков.

— Что это?

— Мы называем их манекенами, — ответил Лунде, наливая кофе из видавшего виды кофейника. — Мы заказываем их, и они приходят уже готовыми, вот в таком виде.

— Но это же жульничество.

Лунде рассмеялся и протянул Бобу кружку с надписью «НАЦИОНАЛЬНАЯ АССОЦИАЦИЯ ТАКСИДЕРМИСТОВ».

— Мне все равно приходится подпиливать их, подгонять там, где я сделал пометки крестиком. Но да, времена, когда мы использовали формалин и мягкие ткани животных, прошли. Теперь только шкура и рога. Ну и зубы, если клиент попросит.

Лунде подошел к голове и шее оленя, закрепленным на подставке. Шкура вокруг носа и глазниц была испещрена крошечными точками, похожими на следы от уколов. Он вдавил маленький шарик глины в одну из глазниц, открыл ящичек в пластиковом органайзере и достал два глаза.

— Пластик?

— Стекло. Спецзаказ. Я очень придирчив к глазам. Слишком придирчив, по мнению некоторых моих поставщиков. — Лунде вдавил глаз в глину. Изучил его, немного повернул. — У оленя-самца зрачки продолговатые, и они должны располагаться строго горизонтально, — пояснил он.

— Почему?

— Чтобы одним взглядом охватывать весь горизонт. Они — жертвы.

— Высматривают хищников?

— Именно.

Вставив оба глаза, добавив глины вокруг и придав ей нужную форму, Лунде присел на край верстака, взял шкуру и показал Бобу дыру.

— Пулевое отверстие.

Работая с изнанки, он немного надрезал края отверстия, делая его чуть шире, прежде чем начать зашивать. Кончик нити он прижег зажигалкой.

— Здесь тихо, — заметил Боб.

— Да, тихо, — согласился Лунде. Он подошел к манекену оленя, нанес клей на глину вокруг глаз и натянул шкуру на голову, словно надевал свитер.

— Сейчас он больше похож на осла, — сказал он, приподнимая висячие уши. — Но с этим мы разберемся позже.

— Сколько времени у тебя уходит, чтобы, гм… сделать животное?

— Зависит от обстоятельств. От недели до полугода. Такая голова — это куда меньше работы, чем целое чучело. Многие процессы требуют времени. Свежевание, засолка, сушка шкуры. А потом нужно найти правильное выражение.

Он взял со стола скальпель и начал подрезать и заправлять белую кожу вокруг глаз.

— Этому, например, я должен придать вид спокойствия и силы. Так называемый альфа-самец.

— Да?

— Именно таким клиент запомнил животное, когда стрелял в него, и именно это он и заказал.

— Охотник, желающий увековечить свой момент триумфа над зверем, который думал, что контролирует ситуацию, — произнес Боб.

— Очень поэтично. И в данном конкретном случае — очень точно.

— И ты можешь это сделать? Придать животному такое аутентичное выражение?

— Ну, — протянул Лунде, — конечно, я не знаю, насколько оно аутентично. Что чувствует животное? Мне приходится использовать воображение, и в итоге, я уверен, я придаю ему более или менее человеческий вид. Суть в том, чтобы смотреть глазами клиента. Показать то, что хочет видеть заказчик.

— А если тебе не нравится то, что хочет видеть заказчик?

Лунде пожал плечами.

— Я цирюльник. Клиент выбирает прическу. Но, в разумных пределах, у меня есть определенная свобода создать нечто, превосходящее ожидания заказчика. Их удовольствие — это и мое удовольствие.

Лунде поднял голову. Снова звякнул колокольчик над дверью. Он вышел, Боб последовал за ним, держась на три шага позади.

В магазине стояла женщина. Очевидно, они с Лунде уже встречались, так как сразу заговорили о заказе, связанном с собакой. Лунде объяснил, что ждет новые глаза, так как те, что прислали, его не устроили.

Боб вернулся в мастерскую к своему кофе.

Через некоторое время вернулся Лунде и продолжил работу.

Боб на мгновение закрыл глаза, вслушиваясь в тишину и мелкие шорохи, сопровождавшие труд таксидермиста. Наблюдение за работой Лунде, за тем, как медленно обретает форму результат, успокаивало его. Это было похоже на лекарство. Действеннее любых таблеток.

— Значит, ты тоже любишь наблюдать, — сказал Лунде, словно прочитав мысли Боба.

— Возможно. А почему ты сказал «тоже»?

— Томас. Он часто сидел вон там, как ты. Почти не говорил, лишь изредка задавал вопросы о какой-нибудь технической детали. Судя по его вопросам, можно было подумать, что он знает о таксидермии достаточно, чтобы сделать кота самому. Я как-то сказал ему об этом. Он ответил, что ничего в этом не смыслит, просто у него хорошие руки. — Лунде улыбнулся. — Но, может, у него были скрытые мотивы, может, он притащил кота, чтобы украсть пару моих секретов.

— Скрытые мотивы, — эхом отозвался Боб. — Как с X-11.

— X-11? — Лунде взял скальпель поменьше.

— Да. Я думаю, он внедрился в X-11, чтобы отомстить за смерть своей семьи.

— Серьезно?

— Он скормил им байку о том, что работал на наркокартель к югу от границы и был переброшен сюда, потому что его ищет полиция. Поскольку ничто не опровергало историю Гомеса, в X-11 ему поверили. Он организовал убийства наркодилеров внутри и за пределами X-11, развязывая войны банд. Когда боссы отозвали его с передовой, он продолжил вендетту против своих же.

— И его не разоблачили? — Лунде отступил на шаг, изучая свою работу.

— Один из четырех наркодилеров погибает в течение четырех лет. Задумайся. В этой стране у приговоренного к смертной казни меньше шансов быть казненным, чем у торговца крэком — быть застреленным на улице. Для главы X-11 это означало, что он привык к «естественной убыли» кадров. Вероятно, они не сразу среагировали, но как только сопоставили факты, они вышвырнули Гомеса. Похоже, после этого он остановился.

— Хм. Это тебе известно точно, Оз, или это то, что можно назвать домыслами?

— Назовем это обоснованной догадкой. Если он остановился, мне приходится гадать, почему он начал снова. Почувствовал, что недостаточно отомстил за семью? Какая-то сдерживаемая ярость, которую что-то спровоцировало? Например, смерть кота. Многие люди теряют контроль, когда умирает кто-то или что-то… ну ты знаешь, что-то близкое, горячо любимое.

— Уверен, тут ты прав. — Лунде вернулся к верстаку и вытер скальпели.

— Что мне кажется странным, так это то, как сильно он облажался в случае с Данте, — продолжил Боб. — Дистанция была не более двухсот семидесяти метров, а кейс от винтовки был для M24 с оптическим прицелом — такие используют снайперы в Афганистане, такие же использует полиция.

— Может, у него было мало практики именно с этой винтовкой?

— Когда готовишь что-то так тщательно, как Гомес, ты обычно уверен, что все сделаешь правильно. Ветра почти не было, а дистанция слишком мала, чтобы температура сыграла роль. Если бы он совершил ошибку новичка и не сделал поправку на превышение, он бы взял выше, а не ниже.

— Может, он нервничал, и рука дрогнула. Многие охотники, которые приходят сюда, рассказывают о так называемой «оленьей лихорадке». Кстати, об оленях — думаю, с этим на сегодня покончено. — Лунде стянул перчатки. — А значит, пришло время для небольшой работы «Con Amore».

— «Con Amore»?

— Работа по любви, для души. Идем.

Боб проследовал за Лунде в мастерскую поменьше. Там стоял всего один верстак, и манекен на нем сильно отличался от тех, что были в большом зале.

— Таксидермия, какой она была раньше, — сказал Лунде, проводя рукой по полой, похожей на волка фигуре. — Дерево, хлопок и стальная проволока. Я покрою это обработанной шкурой, так же как и тех, что там, сзади, но здесь я использую еще и настоящий череп животного. — Он указал на череп, лежащий на опилках внутри стеклянного ящика.

— Зачем?

— По просьбе клиента.

Боб поморщился.

— Я кое-что знаю о трупах, Лунде. Если внутри этой головы останется хоть нитка органики, она сгниет и начнет вонять.

— Верно. Вот почему череп в этом стеклянном ящике.

— И?

— Внутри черепа колония плотоядных жуков-кожеедов, они вычистят его до блеска, прежде чем я приступлю к работе.

Боб уставился на череп. Прислушался.

— О нет, — рассмеялся Лунде, — ты их не услышишь.

— Ладно. Но разве нет способа попроще?

— Конечно, я мог бы подвергнуть сублимационной сушке все животное целиком, чтобы клиент получил полную тушку.

— Так почему бы не сделать это?

— Во-первых, это дорого. Во-вторых, животное должно месяцами лежать в специальной сублимационной камере. И в-третьих, как правило, труп все равно сожрут ковровые жуки. И вообще, есть что-то особенное в создании этих форм, что-то связанное с чувствами. — Лунде поднял свои длинные, тонкие руки. — Словно ви́дение заключено в глазах и кончиках пальцев, и, даже незаметно для тебя самого, оно передается работе.

Боб заметил ряд трофеев на полке, а над ними — фотографию.

— Семья? — спросил Боб.

— Да. Дед, отец, я и моя сестра Эмили. Все таксидермисты. Дед и отец умерли, но мы с сестрой все еще в деле.

— Используете оригинальные техники?

Лунде пожал плечами.

— Когда выпадает шанс. Нас осталось не так много — тех, кто все еще это делает. — Он усмехнулся. — Мы с Эмили всегда говорим, что из нас самих нужно сделать чучела, как из представителей вымирающего вида.

— Тебе никогда… не хотелось просто все бросить?

— Бросить? — Лунде одарил Боба долгим задумчивым взглядом. — Нет. Всегда есть причина продолжать. — Он указал на манекен. — Вот это, например. У меня есть чувство, что это будет лучшее, что я когда-либо делал. Мой шедевр.

Боб изучил фигуру.

— Похоже на отличного волка, Лунде.

— Волка? — На лице Лунде отразилась скорбная гримаса. — А, вижу, я уже потерпел неудачу. Это должен быть лабрадор-ретривер.

— Твой шедевр — это… гм… собака?

Лунде улыбнулся.

— О да, я знаю, о чем ты думаешь. Почему не медведь? Или олень? Но подумай вот о чем: требования к лабрадору заоблачные. Все их видели, у всех есть четкое представление о том, как должен выглядеть лабрадор. Проблема, как обычно, в глазах. Это образцы от производителя из Мадрида. — Лунде поднял стеклянные глаза. — Они неплохи. Просто не очень… живые.

— Те глаза совы в магазине — вот они живые.

— Да, правда? — Лунде был охвачен почти детским энтузиазмом. — Я сделал их сам. Керамика. Такое чувство, что они следят за тобой, не так ли?

Боб наклонился вперед и изучил две фотографии, лежащие рядом с собачьим манекеном на верстаке.

— Это он?

— Да.

— А он не немного, гм… жирнее, чем манекен?

— О, определенно. Клиент — очень богатая семья, и я намерен вернуть им животное таким, каким они его помнят: молодым и стройным. Это называется идеализация. Мы приукрашиваем портреты, точно так же, как это делали Ван Дейк, Рубенс и да Винчи. Искусство не в сходстве.

— Тогда в чем же?

— В создании истории. — Лунде убрал глаза обратно в конверт. — Слышал когда-нибудь о Джоне Хэнкоке? Не о том, кто подписал Декларацию независимости.

— Не припоминаю.

— Нет, он довольно забытая фигура. Назовем его отцом современной таксидермии. Он выставлял птиц на Всемирной выставке в Лондоне в 1851 году, и, конечно, люди были впечатлены анатомической точностью. Но, как заметил один из судей, удивительно было то, что экспонаты вызывали эмоции. Понимаешь? Хэнкок поднял таксидермию до уровня искусства.

— Ты считаешь, что чучело животного — это произведение искусства?

— Позволь я тебе покажу.

Боб последовал за Майком Лунде обратно в магазин, где тот снял с полки две большие книги, подпираемые двумя зайцами-держателями.

— В викторианской Англии иметь чучела животных в среднестатистическом богатом доме было так же обычно, как и картины, — сказал Лунде, открывая одну из книг. — Все развивалось, и во второй половине девятнадцатого века Уолтер Поттер разработал так называемую антропоморфную таксидермию. Он одевал животных в одежду и ставил их в комичные ситуации, как людей.

Пока Лунде перелистывал страницы, Боб рассматривал фотографии во всю полосу. На одной крысы в человеческой одежде дрались вокруг покерного стола, пока другая крыса в форме полицейского врывалась внутрь. На другой был изображен класс, полный кроликов, чинно сидящих за партами. В этих монтажах была некая миловидность, и в то же время подтекст, который Боб не сразу смог расшифровать.

— Выставки Поттера и других таксидермистов привлекали больше зрителей, чем популярные театральные постановки или спортивные состязания. А потом таксидермисты начали включать причудливые детали, вроде двухголового ягненка или курицы с четырьмя ногами. Отсюда прямая линия ведет к этому… — Лунде указал на вторую книгу. — Вклад нашего собственного города, Миннеаполиса.

На обложке было название «Rogue Taxidermy» — «Таксидермия-изгой». Он пролистал ее. Чучело белого медведя на тонущем холодильнике. Белка, держащая что-то похожее на маленькое сердце.

— Извини, — сказал Боб, — но разве это не просто… жутко?

Лунде усмехнулся.

— Согласен, жутко. Но не просто жутко. Это художественные высказывания. Это истории.

— Но… разве это не влияет на тебя? Столько времени в компании мертвых животных?

Лунде задумался.

— Не знаю. В смысле, шеф-повара делают то же самое. Разница в том, что мы пытаемся вернуть мертвых к жизни. Это то, что можно назвать экзистенциальным вызовом, и это, вероятно, оказывает какое-то влияние. Все эти часы, проведенные в одиночестве, в попытках надеть маску на смерть.

— Кто сделал это? — спросил Боб, указывая на одну из картинок. На ней был орел, сидящий на ветке. Одно крыло держало револьвер, направленный орлу в голову.

— А, это работа Анонима, — сказал Лунде. — То есть, так его или ее знают в кругах таксидермистов. Он выставляет работы в общественных местах, чаще всего ночью, без подписи, и это все, что мы знаем. Этого орла выставили на дереве прямо у площадки для пикников в парке Миннехаха. Вызвало немалый переполох, конечно, ведь белоголовый орлан — охраняемый вид.

Снаружи начал накрапывать дождь. Оба посмотрели на улицу. Звуки изменились. Автомобильные шины шипели на мокром асфальте. Шаги по тротуару зазвучали быстрее. Чей-то оживленный разговор оборвался.

— Когда вы с Гомесом говорили об одиночестве, — спросил Боб, — что именно вы обсуждали?

— Ну, всякое разное, — ответил Лунде, ставя книги на полку. — Почему одиночество так мучительно. Ни одна из наших самых базовых физических потребностей не требует присутствия нескольких, или даже одного, другого человека. Дышать, есть, работать, добывать пищу, одеваться, болеть и выздоравливать, срать, ссать, спать. С точки зрения природы мы вполне способны прожить долгую, полную и совершенно удовлетворительную жизнь в полном одиночестве. Во многих случаях — лучшую жизнь, чем та, которую мы получаем, вступая в союз и добровольно или недобровольно позволяя нашим жизням управляться потребностями других. И все же никто не задается вопросом, является ли финал «Робинзона Крузо», когда его спасают, счастливым концом или нет. Подумай об этом. Он ведь неплохо все организовал на этом острове — какая гарантия, что жизнь, которую он получит, вернувшись к людям, будет такой же хорошей? Он теряет свободу, свои ежедневные купания, территорию, которая всецело принадлежит ему, с безграничным доступом к еде, без рабочих часов, без начальника. И ради чего? Но мы даже не сомневаемся, мы просто принимаем как должное, что готовы отдать все это ради одной единственной вещи: общества других людей.

— Но если нам не нужны другие, почему одиночество так невыносимо?

— А ты как думаешь?

— Биология. Если бы мы все считали, что быть одному — это прекрасно, мы бы не захотели размножаться.

Лунде поднял палец, указывая на стеклянный ящик с бабочками, висящий на стене позади него.

— Некоторые виды встречаются только для размножения.

— Экономика, значит. Сотрудничество с другими дает каждому больше шансов на выживание.

— Ты и твоя экономика. Экономика не сводит людей с ума. А одиночество сводит. Я прав?

— Прости?

— Одиночество — довольно новый опыт для тебя, Боб, не так ли?

Боб не ответил. Майк Лунде снова улыбнулся той улыбкой, которую Боб, казалось, где-то уже видел, какое-то смутное детское воспоминание, которое он не мог вытащить на поверхность. Дверной колокольчик звякнул.

Вошел мужчина. На нем был костюм, словно он только что вышел из небоскреба в Даунтаун-Уэст. Боб подождал, пока клиент объяснит, что хочет сделать чучело из охотничьего трофея — черного носорога. Он слышал, что Лунде — лучший в этом деле. Лунде вежливо отказался, пояснив, что не занимается носорогами. Когда мужчина начал настаивать и потребовал объяснений, Майк Лунде сказал, что просто не работает с вымирающими видами. Клиент начал закипать. Он указал, что у него есть разрешение от властей Намибии, это одно из пяти животных в год, отстрел которых разрешен. Он добавил, что у него есть лицензия на ввоз животного. Лунде поздравил его, и Бобу было непросто понять, иронизирует он или нет. Он сказал, что черный носорог находится в «черном списке» таксидермистов, уж простите за каламбур. Мужчина протестовал, утверждая, что это законно, он заплатил четверть миллиона долларов за право на охоту на аукционе в Далласе, что деньги пошли на сохранение популяции черного носорога, и что он готов хорошо заплатить за работу хорошего таксидермиста.

— Мне очень жаль, — сказал Лунде мягко, но твердо. — Но, пожалуйста, приносите любое другое животное.

Колокольчик сердито звякнул, когда мужчина ушел.

Майк Лунде вздохнул.

— Неужели ты не мог взяться за эту работу? — спросил Боб.

— Возможно, — ответил Лунде. — От этических дилемм у меня всегда болит голова. Раз уж ты здесь, не поможешь мне с матерью-рысью?

Вместе они сняли со стены рысь, закрепленную на ветке. Лунде побрызгал на шерсть рыси чем-то из бутылки. Боб подошел к витрине с бабочками.

— Сколько им лет?

— Бабочкам отца? Сорок, сорок пять.

— Удивительно, как сохранился цвет.

— Мой дед говорил, что крылья бабочек не выцветают, как другие мертвые тела, что они как память об усопших. С каждым годом цвет становится только сильнее.

Боб кивнул. Продолжал рассматривать бабочек, пока Лунде вытирал рысь салфеткой. Поколебался мгновение. Потом спросил:

— С чего ты взял, что я одинок?

Лунде продолжал вытирать еще несколько мгновений, прежде чем ответить.

— Это в глазах. Всегда в глазах. Я увидел это в тот момент, когда ты вошел в магазин. Твои глаза выражали то же, что и у Томаса. Потерю. Гнев. Отчаяние. Одиночество.

— Ты ему тоже это сказал? Что знаешь, что он одинок?

— Томасу? Он сам это сказал.

— Что он говорил об одиночестве?

— Многое. Что оно медленно сводит его с ума.

— И как ты думаешь, он безумен?

Лунде пожал плечами.

— Похоже на то, не так ли? Нормальные люди не убивают других людей. Хотя то же самое можно сказать и о тех, кто убил его семью. Я не думаю, что твой парень лучше или хуже кого-либо другого, ему просто не повезло. Его мир был разрушен. Он говорил, что больше всего его мучило то, что эти идиоты не убили его самого — единственного, кто мог представлять для них угрозу.

— Да, — сказал Боб. — Я понимаю, о чем он.

— Поможешь мне здесь еще раз?

Вернув рысь на место, они прошли обратно в мастерскую, и Лунде продолжил работу. Боб уснул, прислонившись головой к стене.

Ему снилось. Это был все тот же сон. Он держал пистолет и стрелял в крошечную головку с нимбом из светлых волос, похожих на сахарную вату. Его разбудил голос Лунде, говорившего по мобильному:

— Да, я уже выхожу. — Боб услышал щебетание женского голоса на том конце и увидел широкую улыбку на лице Майка Лунде. — Фрикадельки? Мм, звучит отлично. — Он повесил трубку.

— Извини, — сказал Боб, выпрямляясь на стуле и вытирая слюну в уголке рта. — Плохо спал ночью.

— Ты спал как убитый. Это хорошо.

— Я слышал про фрикадельки. С коричневым соусом, картошкой и гороховым пюре?

Лунде улыбнулся.

— Да, именно так. А ты?

— Угадай.

Лунде склонил голову набок и посмотрел на Боба.

— Полагаю, ты будешь ужинать в одиночестве, и тебе плевать где и что.

— В яблочко.

Боб заметил нерешительность Лунде. Словно тот раздумывал, не пригласить ли Боба к себе. Потом, возможно, он увидел предостерегающие знаки в глазах Боба и оставил эту мысль.

— Еще одно, — сказал Боб. — Ты сказал, что не знаешь, есть ли у Гомеса телефон, но у него есть твой номер, он напечатан на визитке. Учитывая, что он знает, что мы его ищем, возможно, он не рискнет появляться здесь лично, а позвонит тебе.

Лунде кивнул.

— Тут ты можешь быть прав.

— Можно одолжить твой телефон на пару секунд?

Лунде ввел код разблокировки и протянул аппарат Бобу. Боб зашел в интернет и скачал приложение.

— С помощью этого приложения одним нажатием можно записывать разговоры на телефоне, и собеседник об этом не узнает. Невероятно, что звукорежиссеры могут вытянуть из голоса и фоновых шумов на такой записи.

— Да неужели? — сказал Лунде. Он скептически посмотрел на свой телефон.

— В любом случае, такая возможность теперь есть, если понадобится, — сказал Боб. — И спасибо. Спасибо, что позволил поторчать здесь.

Дождь прекратился к тому времени, как Лунде запер дверь магазина, но тяжелые тучи цвета выхлопных газов все еще застилали небо. Тротуары начинали подсыхать. Боб вдохнул воздух. Вспомнил детство и то, каким острым было каждое чувственное впечатление, как даже самое незначительное из них могло казаться почти ошеломляющим, как этот особый запах, влажный вкус мокрого от дождя асфальта. Сейчас он не пах и не имел вкуса. Никакого. Он подумал о глазах. О том, что проблема всегда в глазах.