Час волка

Глава 32

Пароль, октябрь 2016.

Веки Боба дрогнули. Его разбудил свет. Он исходил от устройства, совмещающего будильник и лампу, которое он подарил Элис на день рождения. Мягкий свет включался в час, на который был установлен будильник, и постепенно становился ярче, имитируя рассвет. В этом была идея. Он забрал лампу с собой после появления Стэна, когда Элис сказала Бобу, что он может взять абсолютно всё, что захочет. Боб, вероятно, надеялся, что ее заденет то, что он забрал ее подарок, но она, казалось, испытала облегчение — она никогда не любила просыпаться плавно.

Включилось радио. Боб дремал, слушая диктора, сообщающего, что опросы по-прежнему предсказывают избрание Хиллари Клинтон первой женщиной-президентом страны через несколько недель. Затем последовало интервью с экспертом по выборам, который предостерегал от «эффекта Брэдли» — феномена, когда респонденты по телефону стесняются признаться, что не будут голосовать за политически корректный вариант. Так было с чернокожим кандидатом в губернаторы Калифорнии Брэдли, так может случиться и сейчас, с женщиной-кандидатом. К концу выпуска они так и не упомянули охоту на Томаса Гомеса, завершив репортажем о том, что конференция Национальной стрелковой ассоциации распродала билеты на стадион «Ю-Эс Бэнк» быстрее, чем на любой домашний матч «Викингов».

Боб встал. Его знобило, голова раскалывалась от вчерашней пьянки, но горячий душ немного привел его в чувство. Он открыл шкафчик над раковиной, посмотрел на розовый лоток для таблеток, достал тюбик зубной пасты и закрыл дверцу. Поставил вариться кофе, продолжая чистить зубы, включил ноутбук и обнаружил, что интернет не работает.

Подумав, он позвонил Майку Лунде. Таксидермист казался занятым.

— С интернетом у меня порядок, да, но этого лабрадора нужно закончить сегодня, так что я закрыл магазин, чтобы побыть одному и полностью сосредоточиться. И никакого Томаса Гомеса я сегодня тоже к себе не пущу. Как насчет завтра?

Боб повесил трубку. Хоть он и предпочитал кофе в «Морсайт», там не было Wi-Fi, как в «Старбаксе».

После поездки на автобусе до Саутдейла он купил батарейки в торговом центре, забрал свой «Вольво» — уже с парковочным штрафом — и поехал в Динкитаун.

— Это не место для ноутбуков, — сказала Лайза, когда он уселся на один из табуретов и водрузил компьютер на стойку у «Берни».

— Прости, но я не нашел другого места, где был бы приличный кофе в сочетании с Wi-Fi, — ответил Боб.

— Насколько я знаю, вы даже не пробовали наш кофе, — парировала Лайза. — И с чего вы взяли, что у нас есть Wi-Fi?

— Мы в самом центре студенческой территории — вы хотите сказать, что у вас нет Wi-Fi?

— Для посетителей — нет.

— Я вижу, что я здесь один, так что это останется между нами. Сколько вы хотите за пароль для персонала?

— Думаете, меня можно купить?

— Возможно, не за деньги, но я думаю, вы открыты для взятки, если цена будет правильной.

— И что же это за цена?

— Правда.

— Правда?

Боб достал устройство из внутреннего кармана пальто и положил перед ней.

— «Radica 20Q», — сказал он, прежде чем она успела спросить. — Она умеет читать мысли.

— Ясно. А если я предпочитаю держать свои мысли при себе?

— Я думаю не столько о ваших мыслях, сколько о мыслях вашего сына. Ему это понравится.

Лайза приподняла бровь.

— С чего такая уверенность?

— Все умные дети любопытны к вещам, которые обладают интеллектом.

Она взяла шар и скептически осмотрела его.

— Ну, должна сказать, выглядит так, будто им много пользовались.

— Это была игрушка моей дочери.

— У вас есть дочь?

— Была. Фрэнки. Она умерла. Она была бы счастлива, если бы другой ребенок получил удовольствие от ее любимой игрушки. Она была такой.

Рот Лайзы слегка приоткрылся. На мгновение ее взгляд стал пустым. И Боб увидел, как изменилось ее лицо, как она стоит, как держит руки, как изменилось в ней абсолютно всё. Конечно, он видел этот эффект раньше в тех редких случаях, когда говорил кому-то, что потерял дочь, — собеседник всегда искал подходящую реакцию. Но никогда так. Словно слова задели струну внутри Лайзы Хаммелс, словно они открыли дверь к человеку, которого Боб еще не встречал. Она стала, подумал Боб — за неимением лучшего слова — красивой. И голос ее стал глуше, когда после нескольких секунд тишины она очень четко произнесла:

— Хиллари Клинтон — в тюрьму.

— Простите?

— Пароль. Не моя идея. Надеюсь, вы любите черный кофе?

Боб рассказал о Фрэнки и их семье из трех человек, и плотину не прорвало. Лайза была той, кто время от времени смахивал слезу.

— Это Элис придумала назвать ее Фрэнки. Это означает «свободный человек». Она хотела, чтобы перед ней были открыты все двери.

Лайза кивнула.

— По той же причине я назвала сына Йоханом.

— Йохан?

— Это то, что называют «высокодоходным именем». Это не делает ребенка умнее, но дает преимущество, когда они подают резюме на высокооплачиваемую работу после колледжа.

— Значит, Йохан пойдет в колледж?

Она пожала плечами.

— Почему, по-вашему, я работаю по двенадцать часов в смену?

— А если он не захочет?

— Тогда ему не придется. Суть ведь в том, чтобы держать открытыми как можно больше дверей, верно? Так что случилось после смерти Фрэнки?

Боб рассказал о депрессии, проблемах с гневом, расставании и своем нынешнем положении отстраненного от службы детектива. И наконец, на середине третьей чашки кофе, о своей сугубо неофициальной охоте на Томаса Гомеса. К этому времени подошли еще двое посетителей. Один тихо читал газету в углу, а другой, по-видимому, рисовал их двоих, время от времени отрываясь от скетчбука.

— Значит, у вас нет о нем абсолютно никакой личной информации? — спросила Лайза.

— Ни шиша, — сказал Боб. — Но мы знаем историю о том, как убили его семью, и у нас есть эти снимки с камер наблюдения.

Боб развернул экран ноутбука так, чтобы ей было видно. К его облегчению, если не сказать удивлению, никто не додумался заблокировать ему доступ к базам данных полиции Миннеаполиса.

— Сколько, по-вашему, лет этому парню? — спросил он.

— Хм, — протянула она. — Тридцать два, может быть? В любом случае не больше сорока.

— Согласен, — кивнул Боб. — Допустим, самое раннее, дети у него появились лет в пятнадцать или шестнадцать. Я прочесал базу данных по всем убийствам с 1990 года в Миннеаполисе и Сент-Поле, и за эти двадцать шесть лет было четыре случая, когда двое детей и женщина были застрелены в связи с бандитскими разборками. Но имя Гомеса не упоминается ни в одной газетной заметке. Три случая касались чернокожих семей, только один — латиноамериканцев. Их убили в Четвертом участке, но тут сказано, что их фамилия Перес и они были испанцами.

— Думаете, это могут быть они?

— Вполне. Для нелегального иммигранта неудивительно назваться Пересом и заявить, что он испанец. По крайней мере, это гарантировало, что их не депортируют обратно через границу прямо в руки картеля, от которого они бежали.

— И неужели нет никаких подробностей убийств?

— Зеро. Смерти нацменьшинств в Четвертом участке всегда освещались скупо, а это был 1995-й, худший год по количеству убийств.

— Я тогда едва родилась, детка.

Боб набрал номер на телефоне и прижал его к уху.

— Это был год, когда город начали называть «Мердерополис» — Город Убийств. — Он подал знак, что на другом конце провода ответили. — Привет, Кари, как дела в отделе мошенничества? Слушай, не могла бы ты кое-что проверить для меня? Тройное убийство, 1995 год. Перес. Мне нужен отчет. И имя и адрес отца.

Боб слышал, что Кари на том конце не стучит по клавишам, как обычно.

— Кари?

— Прости, Боб, но я не могу тебе помочь. — Ее голос звучал виновато.

— Что ты имеешь в виду?

— Уокер приказал мне ничего для тебя не делать, пока ты отстранен. Думаю, это из-за того видео на YouTube. Даже шеф полиции в ярости — они считают, что ты опозорил весь департамент. Мне жаль, Боб.

— Я понимаю. Прости, если я и тебя опозорил, Кари.

— Меня?

— Тебя в особенности, Кари. Хорошего дня.

— И тебе, Боб.

Боб повесил трубку, набрал новый номер, ответ последовал незамедлительно.

— Боб…

— Привет, Кей. Слушай, кажется, я что-то нашел.

— Боб, послушай…

— Дело об убийстве. Перес. 1995 год. Можешь прислать мне отчет и…

— Уокер приказал всем не…

— К черту Уокера. Всё, что мне нужно, это…

— Я вешаю трубку, Боб.

— Кей!

В трубке раздались гудки.

— Бабы больше не ведутся? — спросила Лайза.

— Это продолжается уже некоторое время, — сказал Боб. Он поставил локти на стойку и с силой потер череп. — Прошу прощения.

Боб направился в мужской туалет. Хотя весь ряд писсуаров был в его распоряжении, он всё же зашел в единственную кабинку и запер дверь. Это была его странность: если он не был уверен, что будет один, то мог просто стоять там, безуспешно давя на мочевой пузырь. Закончив и застегнув штаны, он постоял немного, глядя на щеколду, прежде чем выйти, вымыть руки и плеснуть водой в лицо.

Вернувшись к своему табурету, он увидел, что Лайза налила ему еще одну чашку кофе.

— Лайза? — тихо позвал он, так что она автоматически сделала шаг к нему.

— Да?

— Насчет того, что мы говорили про открытые двери… Когда вы заходите в кабинку в общественном туалете, где есть другие люди, разве вы не запираете дверь на автомате?

Она непонимающе посмотрела на него.

— И уж точно, если вы готовитесь сбежать через вентиляционную шахту, — продолжил он. — Гомес не запер дверь той кабинки. Разве это не странно? Я имею в виду, ты же не хочешь, чтобы тебя застукали на месте преступления, верно?

— Возможно.

— Возможно, вы запираете дверь?

— Возможно, ты хочешь, чтобы тебя поймали. Если совершаешь преступление.

— Разве кто-то этого хочет?

— Быть пойманным за руку? О да. — Лайза перегнулась через стойку и подперла подбородок руками. — У меня была привычка таскать мелочь из отцовского кошелька. Мне было так стыдно, что я начала красть всё большие суммы, чтобы он заметил.

— И он заметил?

— Не знаю. Может, он наказал меня тем, что сделал вид, будто ничего не знает. Позволил моей собственной совести мучить меня.

— И это сработало?

— Судя по всему. Я перестала.

Боб прочистил горло и медленно кивнул.

— Это дает надежду — знать, что мы хотя бы потенциально способны остановиться. Нальете мне виски?

— Нет.

— Нет?

— Нет, можете выпить еще кофе. Что вы надеетесь прекратить делать?

— Ничего.

— Да бросьте, Боб. Как вы и сказали, это часть моей работы.

— Что именно?

— Слушать. Делать вид, что понимаю. Что именно вы надеетесь прекратить?

Боб улыбнулся и посмотрел в свой кофе. Сделал вдох.

— Элис. Я превращаю ее жизнь в ад. Документы на развод, раздел имущества, этот ее новый парень — всё это. Хотя я знаю, что больнее всего делаю себе, что мое презрение к самому себе растет, когда я веду себя как последний подонок. Иногда я думаю, не напрашиваюсь ли я на жалость. Словно хочу, чтобы она увидела, как человек, которым я когда-то был, разваливается на части у нее на глазах. Я мудак, и совесть грызет меня за это, но я просто не могу остановиться, как это сделали вы. Наоборот, я превратился в чертового сталкера.

— А вы спрашивали себя, почему преследуете ее?

— На самом деле, мне кажется, я преследую не ее, а скорее места, где я когда-то был счастлив. Где жил с ней и Фрэнки. Откуда забирал ее с работы. Я преследую воспоминания. Знаете, как те люди, которые делают чучела из своих питомцев, чтобы воссоздать то, что ушло из их жизни.

— Люди делают чучела из домашних животных?

— О да. Даже такой убийца, как Томас Гомес, хочет вернуть свою кошку. Невероятно, правда?

Лайза обслужила двух клиентов, которые зашли и заказали пиво.

Боб наблюдал за ней. Дружелюбная, профессиональная манера; быстрые, уверенные движения. Эффективность, от которой, он был уверен, она получала удовольствие — удовольствие от хорошо сделанной работы.

«Удовольствие. Я преследую воспоминания».

Внезапно его озарило, ответ стал таким же ясным, как надпись на дисплее «Radica 20Q».

— Вы куда? — спросила Лайза.

Боб уже был на ногах и застегивал пальто.

— Кажется, я знаю, как его найти.