На испытаниях самолётов Туполева

С чего начинается Родина

На северо-востоке Москвы, в глубине Сокольнического района есть замечательное местечко с православным названием «Богородское». Некогда это была окраина старой Москвы. Здесь начинался «Лосиноостровский заповедник». Здесь в Михайлов день трагически известного 1937 года в семье Ульяновых родился второй сын. Современные звездочёты утверждают, что рождение в год Быка, да ещё в 1937 год, да ещё под знаком Скорпиона, не предвещает счастливого произрастания под золотыми дождями. Предсказатели ошибаются! Работал как вол, но занимался любимым делом, не бедствовал, хотя и капиталов не сколотил, а характер получился совсем не скорпионистый.

О родителях. Мать, Ульянова Мария Георгиевна, в девичестве Бирюкова, домашняя хозяйка. Родилась 20 июня 1909 года в городе Кронштадте. Её отец, мой дедушка, Бирюков Георгий Алексеевич, работал разметчиком на морском заводе. Её мама, моя бабушка, Бирюкова Пелагея Николаевна, была белошвейкой. В семье было много детей, но до пенсионного возраста дожило всего пятеро. Главным кормильцем в семействе Бирюковых была бабушка моей мамы, Масленникова Мария Александровна. Высокая статная женщина с огненно-рыжей косой до пояса, была обычным скорняком, а её муж был богомазом, тоже обыкновенным. Зато заказчики у них были необыкновенные. Вся кронштадтская знать мечтала заказать манто у Марии Масленниковой. А её мужа пригласили расписывать знаменитый Кронштадтский Морской собор.

Революция смертельным вихрем пронеслась над Кронштадтом. Корабельный завод и храмы разорили. Разруха, голод и тиф уничтожали трудовое семейство. Умерли старики и двое детей. Моему дедушке, Бирюкову Георгию Алексеевичу, удалось вывезти остатки семьи с тяжело больной женой к себе на родину, в деревню Дятлово Зарайского района Московской области. В1922 году семейство перебралось в Москву на строительство завода «Красный Богатырь», ставшего вскоре главным предприятием в Богородском. Производили на нём, неизвестную для современного читателя, стратегически важную резиновую обувь, калоши и сапоги, а также противогазы. На этом заводе работало всё Бирюковское семейство, включая и мою матушку.

Отец, Ульянов Владимир Васильевич, родился 20 июня 1905 года в деревне Князевские Дворики, Арсеньевского района Тульской области. Его отец, Ульянов Василий Алексеевич — Волховской мещанин, мать, Ульянова Антонина Петровна — крестьянка. Дедушка Василий, по-нынешнему — предприниматель, собрал артель и строил мельницы на малых реках. Мельницы — чудо техники, собранные без единого гвоздя, были необходимы сельскому жителю. Владимир с малых лет работал с артельщиками. Но его отец рано умер, и мальчонку отдали на выучку к местному кузнецу. Кузнец был уникальным специалистом; блоху не подковывал, но самовар из куска меди выколачивал легко, а главное, был совершенно непьющим. Его старательный ученик дневал и ночевал в кузнице, и через несколько лет стал настоящим кузнецом. В середине 1920-х годов мой отец с братьями подался на заработки в Москву. Работал жестянщиком. Крыл крыши домов, делал воздуховоды, прочую работу по металлу. Далее — служба в армии, в сапёрных войсках, в звании младший сержант. В1929 году, вернувшись из армии, отец через биржу труда, как грамотный специалист, был определён на работу в Центральный институт Авиамоторостроения (ЦИАМ), мотористом. Изменилось и семейное положение. Перед высоким парнем с кучерявой шевелюрой не смогла устоять местная красавица Мария Бирюкова, и начался отсчёт времени нового поколения коренных москвичей.

Трамвайное кольцо около подъезда дома № 13 по Миллионной улице (ныне — Миллионная улица, дом 15, корпус 3), где в квартире тестя поселилась молодая семья, обеспечивало надёжную связь со всем миром. Трамвай № 7 за полчаса мог домчать до «трёх вокзалов», а там — куда душе угодно.

В те годы недалеко от места жительства нового семейства, на берегу реки Яузы, происходило становление новой отрасли, спустя несколько лет изменившей все представления жителей страны о возможностях человеческого разума. А.Н. Туполев создавал свою фирму, ставшую впоследствии знаменитой на весь мир. Масштабы задач, поставленные главой новой организации, требовали собрать в ней людей неординарно мыслящих, качественно работающих, для которых интересы дела стояли бы на первом месте — и не только конструкторов, но и рабочих. В 1930 году отец перешел работать к Туполеву.

Москва, Миллионная ул., д. 15 корпус 3. Современное состояние. Фото 2020 года

Интересны обстоятельства, связанные с этим переходом. Туполев изготовил аэросани, но мотора для них не было. Отец, работавший в ЦИАМе, участвовал в сборке подходящего для саней мотора из деталей от списанных двигателей. Затем хорошо показал себя при ремонте мотора, испорченного по небрежности. Туполев отметил его умение, способность выходить из самых трудных ситуаций, и забрал отца к себе.

Когда Туполев организовал в Севастополе базу для испытаний созданных его конструкторским бюро торпедных катеров, то забрал отца с собой. Отец вместе с Туполевым выходил в море на ходовые испытания. «Экстрим» начинался, когда Туполев сам становился за штурвал. Таких резких разворотов, таких скачков на катере через гребни волн не допускал никто из моряков. Волны Туполев выбирал покруче, проверяя конструкцию на прочность. В эти моменты в трюме наступал ад кромешный. Ревущие двигатели, гарь, вода вперемешку с маслом. По щиколотку в этом смраде мечется механик. На поясе привязан молоток и мешок с деревянными пробками — «чопиками», которыми отец запасался заранее. После удара о волну из днища вылетают заклепки, и струи забортной воды хлещут в трюм — как душ Шарко! В такой обстановке надо было изловчиться и забить в дырку деревянную пробку, да еще и пальцы не отбить.

В ходе одного такого похода выяснилось, что катер недодаёт скорости. Катер вытащили на пирс. Туполев сел против винтов и показывал кузнецу, где кувалдой гнуть винты. После такой процедуры всё встало на места — и скорость, и вибрации.

Потом на севастопольской базе организовали испытания гидросамолётов. На фирме отец проработал до пенсии, с небольшим перерывом на функционирование «Туполевской шарашки» (как называли тюрьму, организованную в конструкторском бюро Завода опытных конструкций на улице Радио, где главным зэком был Андрей Николаевич Туполев). Когда «укомплектовывали» «шарашку», моему отцу повезло, его не посадили, а просто уволили. Отличного бортмеханика сразу приняли на работу в Камовскую фирму[2]. Камов сделал автожир А-7. Автожир — предшественник современного вертолёта с тянущим винтом и авторотирующим несущим винтом. Тот сразу же показал себя в деле. В 1941 году было нашествие саранчи в Тянь-Шане. Применять авиацию для борьбы с ней было достаточно сложно. В предгорьях тогда ни один самолет не мог летать из-за большой турбулентности. Летчики говорили, что их буквально присасывает к горам. Автожиры же были избавлены от такой напасти. Группа автожиров А-7 полетела на борьбу с саранчой. Командировка прошла успешно. Из неё отец приехал «с мешком денег».

Автожир А-7 па высокогорной площадке в ходе Тянъ-Шанской экспедиции (архив Г. Петрова)

Первые кадры моей памяти связаны с войной. Осень 1941 года, частые бомбёжки, вой сирены, ночи в бомбоубежище. Отчётливо помню суровую бомбёжку в октябре 41-го. Воет сирена, матушка второпях одевает меня и одевается сама в тёплые одежды, хватает меня за воротник и увлекает по лестнице в подвальное бомбоубежище. Слышится оглушительный вой падающей бомбы. Мы — на площадке между вторым и первым этажом. Матушка заваливает меня на пол и ложится сверху. Взрыв, сыплются стёкла разбитого витража. Новое матушкино пальто порезано на лоскуты. Прозвучал сигнал «отбой», мы выскочили на улицу. Под нашими окнами, в пятидесяти метрах, полыхал Богородский колхозный рынок.

В сентябре 1941 года Камовская фирма командирует на фронт, под Ельню, четыре автожира А-7 с экипажами и полной обслугой для работы корректировщиками артиллерийского огня. Бортмехаником одного из этих аппаратов был мой родитель. В первых полётах их посбивали свои же. Отцу повезло, их подбитый автожир присел на овин и практически не поломался. Зацепив подранка за полуторку, остатки экспедиции поехали в сторону Москвы ремонтироваться: из четырёх А-7 два аппарата можно было отремонтировать.

Личный состав авиаотряда автожиров А-7.1941 год. Второй справа — предположительно В. Ульянов, (архив Г. Петрова)

Едут. Видят — мужик на дороге, спешит к ним и руками машет. Первая машина проскочила мимо, вторая машина, на которой ехал отец, остановилась. «Ты чего?» — спрашивают. «Вы куда едете?» — «На Москву». — «Там, буквально 50 метров сзади меня — танки немецкие!» Вторая машина развернулась — и ходу. А первая так и пропала. Этот мужик рассказал им, как просёлочными дорогами выбраться на Калужское шоссе. На подъезде к столице их атаковал одиночный немецкий бомбардировщик. Отец рассказывал, что он встал на борт полуторки, и в этот момент рядом разорвалась бомба. После того, как самолет улетел, хватились отца — его нет. Стали искать, нашли, посчитали мёртвым, погрузили в кузов — мол, похороним в Москве. А он в дороге ожил. От взорвавшейся рядом бомбы отец получил контузию и сложнейший перелом левой ноги. Попутчики довезли его до Москвы и сдали в Первую Градскую больницу, которая располагается в начале Калужской трассы. События эти происходили в середине октября 1941 года.

По этому поводу память сохранила несколько картин.

Звонок в дверь, естественно не электрический, мы с братом подбегаем открывать дверь, сзади нас стоит матушка. Открываем. На пороге — наш участковый, рядом женщина, поверх белого халата у нее накинута шинель, вместе с ней мужчина в военной форме с вещевым мешком в руках:

— Ульяновы здесь проживают?

— Здесь.

— Вещи возьмите.

Нам протягивают шинель и вещевой мешок. Матушка как-то странно охнула и рухнула на пол. Женщина оказалась медицинской сестрой, стала приводить её в чувство. Когда матушка пришла в себя, ей объяснили, что отец жив, ранен и находится в Первоградской больнице.

В кармане шинели мы нашли гранату. Нравы тогда были патриархальные, и мы решили сдать гранату милиционеру. На трамвайной остановке, сколько помню, всегда стоял дядя Гриша Куликов, милиционер. Мы строем: Алексей, мой дядька, младший брат матери, мой брат и я пошли сдавать гранату Куликову. Он как увидел нас с гранатой, чуть дара речи не лишился. Сдали мы ему гранату, объяснили, в чём дело. И было это 15 октября.

Матушка с раннего утра 16 октября поехала к отцу в больницу. Перед этим была сильная бомбёжка, в больничный корпус ночью попала бомба и обстановка там была соответствующая. На одном корпусе крыши нет, некоторые здания горят. В регистратуре ей сказали, что Ульянов В.В. выбыл, куда и за чем — неизвестно, живой или нет — непонятно.

Как оказалось, отца, как «ходячего», выписали из больницы — эвакуировали только лежачих раненых, и он отправился домой. Как он рассказывал, выйдя из больницы, он увидел такси. Его какой-то мужик стал уговаривать драпать из Москвы (отец был в лётной форме), но он ответил ему «Пошел ты!» Таксист сказал ему: «Лётчик, садись, я тебя отвезу куда надо». — «Да у меня ничего нет». — «Я тебя и так отвезу». И привёз его в Богородское. А матушка, не обнаружив отца в больнице, поехала домой расстроенная.

В то время мне было всего четыре года, но эта сцена врезалась в память. Входит в комнату высокий дядя в кожаной форме и шлеме, на костылях, левая нога вся в бинтах. Начинает расспрашивать нас с братом о матушке и о житье-бытье. Мы отвечаем, как можем. Вскоре вернулась мама. Отец (а это был он) вскочил, взгромоздился на костыли и рванул к ней навстречу. Мама повисла у отца на шее и долго рыдала. Я никогда более не видел матушку такой беззащитной. Это событие на всю жизнь установило для меня правило семейных отношений: полная ответственность, уважение ко всем членам семейства и беспредельная преданность им.

В конце октября 1941-го Камовская фирма эвакуировалась на Урал. Погрузка в эшелон происходила на станции Мальчики, рядом с Ухтомской, в Люберцах. Конечной точкой маршрута был Билимбай — посёлок неподалеку от Свердловска, ныне Екатеринбурга. Эшелон состоял из платформ, загруженных автожирами в чехлах, оборудованием, также под чехлами, и теплушек[3] с людьми. В те времена из Москвы вели всего две железные дороги, не перерезанные немцами: на Горький (сейчас Нижний Новгород) и на Казань. Начинается казанская ветка в Люберцах. Обе дороги были чрезвычайно загружены. В Москву срочно перемещались войска и вооружение из Сибири и с Урала. Этим эшелонам давали «зелёную улицу», остальные ждали «окон» в движении. Таковых в период битвы за Москву почти не было. Две недели ехали до Куровской (а это расстояние нынче электричка преодолевает меньше чем за два часа). На разъезде Стасино нас догнал санитарный поезд, а за ним увязался немецкий самолёт и стал бомбить наш эшелон. Отец отгонял людей от железной дороги в лес, затем со мной и мамой поковылял к лесу, брат убежал вперёд. Недалеко лежал огромный штабель толстенных брёвен, матушка юркнула под этот штабель, но отец выковырял её костылями и заставил бежать к лесу. Через несколько шагов отец «уложил» костылями нас с матушкой в какую-то канаву, а сам лёг на нас сверху. Когда мне позволили выбраться из канавы, стояла оглушительная тишина. В воздухе, как брошенные спички, висели огромные брёвна из штабеля, под которыми, за минуту до того, пыталась укрыться моя матушка.

Сколько времени мы ехали до Билимбая, сказать не могу. Помню лишь, когда прозвучала команда: «Вылезай, приехали!», и открылись ворота прокопчённой теплушки, взору малолетнего москвича открылась новая земля, укрытая ослепительно белым, сверкающим от солнечных лучей, снежным покрывалом, толщиною больше моего роста.

Разгружали эшелон прямо в снег, очевидно, железнодорожники очень нуждались в подвижном составе. Людей на лошадях развозили и определяли на постой в домах местных жителей. Оборудование и автожиры размещали в бывшем храме. Местные жители встречали нас хорошо, делились хлебом и кровом. В тишине уральских холмов, для обстрелянных и разбомблённых москвичей забурлила нормальная, рабочая жизнь. Загудели моторы, залетали автожиры.

На близлежащем озере находился двигательный стенд, и периодически там запускали; какой-то двигатель, из которого вырывался столб жёлтого дыма. Много позже я узнал, что по соседству с нами, в Кольцово, располагалось эвакуированное КБ Березняка. И на этом стенде испытывали реактивный двигатель для самолета БИ-1 (Березняк-Исаев первый).

Фотография, вручённая В.В. Ульянову, с подписью директора завода М.Л. Миля

Эти несколько месяцев вхождения в сознательную жизнь сделали мне, малолетке, пожизненную прививку уважения и преданности Родине. Главное воплощение Родины — родители. Родители не те, кто способен бросить свой плод в мусорный ящик, а те, кто закроет ребёнка своим телом в минуту опасности, и не возьмет в рот кусок хлеба, если дети голодны.

В начале 1943 года отец всё ещё ходил на костылях — перелом ноги (в двух местах) заживал очень тяжело. В этот период отца послали на моторный завод в город Казань принимать двигатель для автожира. Этот завод располагался по соседству с Туполевским заводом № 22, который эвакуировался в Казань. На заводе он случайно встретил Андрея Николаевича Туполева. Андрей Николаевич расспросил отца, где он работает и, выслушав, велел срочно ехать в Москву. Отец объяснил, что время военное и без документов он до Москвы не доедет. Туполев сказал, что все порядки знает, и предложил на следующий день встретиться у директора завода. В назначенное время Туполева у директора не оказалось. Секретарь передала отцу от него пакет. Андрей Николаевич сообщал, что не может прийти на встречу: срочно вызвали в Москву, но оставляет полный набор документов для переезда в столицу, а также деньги. Была приложена маленькая записочка, что с Камовым все вопросы согласованы.

Камов обещал моему отцу позаботиться о семье и побыстрей переправить нас в Москву. Так и произошло, ранней весной 1943 года мы все вернулись в столицу. Москва стала другой. Отменено затемнение, со стёкол пропали бумажные кресты, наклеенные для защиты от осколков. Исправно работали трамваи и метро. В домах ещё не работали отопление, водоснабжение и канализация, но жизнь быстро налаживалась. Летом заработал водопровод, а осенью включили отопление.

Самым замечательным событием лета 1943 года для юных москвичей стал салют в честь взятия города Орёл. Это был первый салют в истории страны и в моей жизни.

Отгремела война, отшумели победные салюты и парады, осталась разорённая страна. Разрушенные города, искалеченные войной люди, сироты. Деревни разорены, ни сеять, ни пахать некому, да и нечем. Такова была наша Родина, которую мы защитили, и которую стали восстанавливать.

Основатель фирмы Андрей Николаевич Туполев всякую работу начинал с создания лётной базы. В тридцатых годах прошлого века для создания гидросамолётов и торпедных катеров он организовал базу в Севастополе. Будучи в «шарашке», организовал базы в городах Щёлково и Омск. В конце войны создали базу в Москве на Ходынском поле. После войны было принято решение построить самолёт, точную копию американского Б-29, вынужденно севшего на территории СССР на Дальнем Востоке. Выполнение работ поручили АН. Туполеву. Работы начали с создания базы в Москве на Измайловском аэродроме. В те времена центр Измайловского аэродрома располагался примерно там, где сейчас метро «Щёлковская». На этот аэродром в 1946 году лётчик В.П. Марунов перегнал самолёт Б-29. Получив от Сталина указание сделать точную копию «американца», Туполев выполнил эту работу. Копию делали так точно, что даже заплатки переносили на чертежи. На Казанском авиационном заводе, что называется «с листа», по этим чертежам начали серийный выпуск самолётов Ту-4.

Заботой Туполева всегда были люди. В Измайлове в чистом поле быстро построили сборные дома, сейчас это улица Первомайская, и перевезли людей, остававшихся в эвакуации в Омске, Казани, Куйбышеве[4]. Времена были голодные, и обочины аэродрома нарезали на крохотные участки, на которых выращивали картошку. Старший Ульянов, активный участник этих работ, вспоминал: «Было удобно, днём у самолёта накувыркаешься, вечером землю попашешь, на стихоплетство времени не оставалось — заставляли учить английский язык».

Аэродром находился не так далеко от Богородского. Отец на велосипеде добирался до работы за пятнадцать минут. Велосипед по тем временам был таким же признаком материального благополучия, как сейчас «Мерседес». Известный лётчик-испытатель Фёдор Фёдорович Опадчий подарил своему механику, моему отцу, старый велосипед. Отец поехал на Преображенский рынок, привёз оттуда две охапки велосипедного лома, и через неделю прошли ходовые испытания двух блестящих велосипедов, цветовая гамма которых почему- то сильно напоминала трубы под капотом самолёта.

Жизнь в Богородском для нас, ребят, была замечательна тем, что в нашем доме жил молодой футболист команды завода «Красный Богатырь» Лёвка Яшин. Сейчас на доме 15 корпус 1 по Миллионной улице установлена мемориальная доска, посвящённая памяти вратаря № 1 в мире Льва Ивановича Яшина.

Лёва собирал пацанов на крохотном заводском футбольном поле у станции «Белокаменная» Московской Окружной железной дороги, и устраивал соревнования по региональному признаку: двор на двор, улица на улицу. От таких баталий и пошли соревнования «Кожаный Мяч». Настоящий кожаный мяч дворовым мальчишкам принёс Яшин, до него они пинали тряпочный, босиком. В глубине Сокольнического парка был небольшой стадиончик, тренировочная база ЦДКА[5]. Лев сагитировал ребят ходить на тренировки ЦДКА; абонементы были бесплатные — дырка в заборе. Да ребят никто и не гонял. ЦДКАшные знаменитости, Бобров, Никаноров, Парамонов, старались их приветить. Бобров во время игры часто кричал: «Никанорыч, атомка летит!» И это стало боевым кличем богородских футболистов.

Было в Богородском ещё одно привлекательное место — свалка немецких танков на станции Белокаменная. На большое поле свозили битые танки, там их разделывали и отправляли на завод «Серп и Молот» в переплавку. Для местных мальчишек это был оружейный Клондайк. В танках было полно оружия, боеприпасов, даже удавалось из пушечки пальнуть. Мальчишки были вооружены до зубов, но никакого бандитизма и хулиганства не было. Извлечь финансовую выгоду из этого арсенала мы и мыслей не имели. Самое большое безобразие, которое позволяли себе пацаны — подложить патроны (конечно предварительно разряженные) под трамвайные колёса.

Ещё одним замечательным событием лета 1945 года были походы с отцом на выставку трофеев. Она была организована в парке имени Горького. Все аллеи были заставлены танками, пушками, машинами, завалены оружием. В маленьких павильонах — поверженные знамёна, различная атрибутика, ордена и кресты валялись кучами. Набережные Москвы-реки были отданы поверженной авиации. Детям разрешалось лазить по самолётам, влезать в кабины. В эти моменты возникало чувство беспредельной благодарности к тем, кто поверг на землю этих крестатых монстров. И вот страшные кресты под твоими ногами, и ты обязан сделать всё, чтобы бомбы никогда ни на кого больше не падали.

В повествовании о послевоенных годах неспроста мы задержались на жизни и быте в Богородском. Разоренная страна заботилась о детях войны и не допустила беспризорности и необразованности. В мае 1945-го, когда окончилась война, в школе, где я должен был начать своё образование, еще располагался госпиталь, а 1 сентября 1945 года ребята 1937 года рождения уже пришли в первый класс 374 мужской средней школы. Страна не могла обеспечить бесплатное питание, но были бесплатные учебники, ордера на одежду и обувь по символическим ценам, и каждый день давали бублик с маком, пышный, хрустящий. Ничего более вкусного в жизни не ел.

Родился я в ста метрах от завода «Красный Богатырь», монополиста по изготовлению резиновой обуви. Школа № 374, в которой я учился, — подшефная этому заводу. На самом главном месте школы, в «красном уголке», висела огромная галоша, размером не менее метра. Богородские острословы издевались над нами: мол, сидим мы в галоше.

Школьные годы бежали друг за другом без особых потрясений. Жизнь становилась лучше, отменили карточки. Мы взрослели, из октябрят становились пионерами, комсомольцами. Появились юношеские увлечения. В Сокольническом парке зимой работал замечательный каток. Вход практически бесплатный. На каток ходили вместе с девчонками из соседней школы № 361, слывшей женским монастырём. Обстановка романтическая, играет музыка и вполне легитимно можно поддержать монастырскую затворницу под локоток. В 22 часа Сокольнического времени начиналось самая главная процедура, гвоздь развлекательной программы. Из динамиков обязательно звучала песня Леонида и Эдит Утёсовых «Дорогие мои москвичи», начало которой мы все, конечно, любим и помним:

Далее гас свет, и на лёд выезжала на коньках милиция — загонять в раздевалку желающих продлить удовольствие. Милиционеры коньками владели слабо, а нам, свободно владевшим коньком, побегать от них доставляло огромное удовольствие. С той поры минуло почти шестьдесят лет. Бывая в Сокольниках, или услышав замечательную песню, чувствуешь, как приятно щемит сердце, и хочется пробежаться по заветным аллеям, придерживая трепетный локоток, позабыв про отсутствие ног.

Летом коньки меняли на велосипед. Велосипед был во всём — на завтрак, на обед и на ужин. Родители нашли возможность купить мне самый крутой по тем временам велосипед «Турист». Приятное совпадение: в магазин на Бакунинской улице, где он был куплен, мне посчастливилось прийти ещё раз. В феврале 1972 года начались пассажирские перевозки на Ту-154. Меня за активное участие в лётных испытаниях наградили орденом «Знак Почёта» и дали заветную открытку, позволяющую купить в этом магазине автомобиль «Жигули», что мы с супругой сделали с огромным удовольствием. Но до этого счастливого момента должны были ещё пройти долгие двадцать лет, двадцать лет напряжённого труда и учёбы, а пока…

На велосипедах мы с ребятами ездили везде. Обязательной программой считалось «замкнуть колечко», то есть проехать по кругу Садовое кольцо, всего-то 16 километров. В замечательные пятидесятые годы Садовое кольцо было совершенно свободно, и пятнадцатилетние ребята на велосипедах были явлением обычным. Само Садовое кольцо было другим. Не было тоннелей, подземных переходов. Светофоры и освещение были в диковинку, асфальт — и то не везде. Изнурительным был большой подъём от Яузы до Таганской площади, покрытый булыжником. По этой причине мы ездили всегда по внешней стороне кольца. Было на Садовом кольце еще одно препятствие — регулировщик на площади Маяковского. Он непременно остановит, прочтёт лекцию по правилам уличного движения и вывернет ниппеля. Мы, как теперь говорят, быстро адаптировались к действиям антивелосипедного маньяка и возили с собой запасные ниппеля. Ещё одним увлечением были поездки на Сельскохозяйственную выставку. После войны Сельскохозяйственная выставка оставалась ещё закрытой, а ВДНХ ещё не открылась. На большой территории сохранились широкие асфальтированные площади и аллеи. Там и собирались в больших количествах велосипедные пижоны обоих полов. Всё было пристойно и целомудренно, никакого хамства и алкоголя, главным нарушителем спокойствия были бренчащие гитары. Это велосипедное содружество постоянно перемещалось, подчиняясь каким-то высшим законам. Ультра-пижоны на ходу, не держась за руль, играли на гитарах. Обычным явлением было поехать искупаться в верховье Яузы или на Клязьму, и намотать 30–50 км.

Стоит вспомнить о некоторых эффективных прививках уважительного отношения к Родине и родителям. Первую такую прививку — предупредительную, я получил от матушки: за то, что увёл ребят со двора смотреть на самолёты в Измайлово. Вторую, основательную— за организацию похода в Колонный зал Дома Союзов для прощания со Сталиным.

И.В. Сталин умер 3 марта 1953 года. Занятия в московских школах отменили. 5 марта в районе двух часов дня объявили об открытии круглосуточного доступа в Колонный зал Дома Союзов для прощания с вождём. Ребята, не мешкая, рванули проститься с отцом всех народов. На метро доехали до «Кировской» (ныне «Чистые Пруды»); далее поезда шли без остановок до «Дворца Советов» (ныне «Кропоткинская»), От метро в центр все улицы были перекрыты — пошли по бульварам. На Рождественском бульваре[7] начинается спуск на Трубную площадь, правая сторона бульвара перекрыта конной милицией, на левой, вдоль тротуара, очень плотно друг за другом установлены грузовики «ЗиС- 5». Здесь начиналась очередь на прощание с вождём. На спуске гигантская воронка людского водоворота отбирала наиболее настойчивых паломников и увлекала по скользкому, заснеженному спуску к Трубной площади, к повороту на Неглинную. Погода была плохая, температура около нуля градусов, шёл обильный мокрый снег. Если люди на спуске падали, образовывалась куча. Кучи и завалы растаскивали военные, которые прибыли сюда на грузовиках. В доме на углу Рождественского бульвара и Неглинки в полуподвальном помещении была столовая, и у окон — приямки. Так эти приямки были забиты чем-то, сильно напоминающим человеческие тела. По этому месиву двигалась людская лавина. На углу, в самом центре тротуара, стоял столб, периодически к нему прижимали какого-нибудь человека, с такой силой, что у него изо рта шла кровь.

Борта грузовиков — на этих бортах висели обрывки одежды и человеческой кожи. Мы повернули на Неглинную. На повороте валялась куча обуви высотой не менее метра. На Неглинке стало поспокойнее, вдоль тротуара стояли троллейбусы, много конной милиции, которая пыталась организовать плавный человеческий поток. Люди вокруг были озлобленные, беспощадные. Невозможно объяснить, что нас заставило лезть под троллейбусами, подныривать под милицейских лошадей. В полночь объявили, что доступ в Колонный зал закрыт до 8 часов утра. Мы уже добрались до улицы Петровки, были грязные и насквозь мокрые. До утра можно было и замёрзнуть; обогреться в подъездах невозможно везде охрана. Решили возвращаться. Домой добрались в третьем часу ночи. По Москве уже распространились слухи о множестве пострадавших в давке людей. Потому матушка встречала любимое чадо неразумное на трамвайной остановке и преподала мастер-класс по рациональному использованию доверия коллектива. Было это давно, но семена организатора были введены в благодатную почву. Прививка отцовским ремнём была чисто символической, но стала весьма полезной.

На прощание с вождём в Колонный зал Дома Союзов я всё-таки попал. Старшая сестра моего отца Нина Васильевна Данилова работала в Сокольническом райкоме ВКП(б), кем — не знаю. Тётя Нина иногда брала меня на различные мероприятия. Однажды мы были на параде 7 ноября на Красной площади. Стояли мы на трибуне около ГУМа, почти напротив Мавзолея, хорошо видели правительство и вождя всех народов. В дни скорби многие организации привозили траурные венки, был венок и от Сокольнического райкома ВКП(б). В группу товарищей, которым было поручено возложение, зачислили и мою тётушку. Она, естественно, взяла меня. Возложение венка происходило в помещении ГУМа, который как магазин ещё не работал. Венки вносили в здание, там делегатов с венками фотографировали, снимали кинохроникёры, а венки уносили в глубину зала. Затем делегации собирали в группы и провожали в Колонный зал. На эту тему существует много кинохроники и добавить что-нибудь сложно, но следует отметить, что обстановка была гнетущая и было много искренних слёз.

Сейчас считается, что существовал тотальный контроль НКВД, и при малейшем подозрении расстреливали на месте. Чепуха! У нас с тётушкой при походах на такие мероприятия проблем не возникало, а красный галстук и комсомольский билет открывали все двери.