Не так, как в фильмах

Глава 21

“И что бы ни принесло нам будущее, каждый день, проведённый вместе, — величайший день в моей жизни.”

— Дневник памяти

Уэс

Кларк опустился на пустой стул и отложил камеру.

— Куда она ушла?

На мгновение я подумал, что он о Лиз, но потом осознал: он про маму.

Я взглянул на него, и, Боже, мне захотелось продолжить рассказывать. В этом не было смысла, но, возможно, Сара была права. Может, я слишком давно не говорил об этом, а может, прошло достаточно времени, чтобы это стало просто историей, а не чем-то, что резало меня изнутри и заставляло кровоточить.

Ещё страннее было то, что я был рад уходу Лиз. Мне казалось неправильным рассказывать ей эту историю, вероятно, потому, что она сама была её частью. Я прочитал это по её лицу в тот миг, как начал отвечать, когда к ней стали возвращаться воспоминания, и я не хотел, чтобы ей пришлось сидеть напротив меня и вспоминать время, которое приносило ей боль.

— Подожди, я забегаю вперёд, — сказал Кларк, и как бы я ни хотел ненавидеть этого парня, он был настолько хорошим, что я просто не мог. И меня это бесило. — Расскажи лучше, что было, когда ты вернулся домой.

Я выдохнул и на секунду закрыл глаза, вспоминая.

Что было, когда я вернулся домой.

— Очевидно, все скорбели, но я быстро понял, что мама плохо справлялась с утратой. Что ей нужна была помощь.

Преуменьшение века. Она не прекращала плакать, не могла ни есть, ни водить, ни работать — мама была совершенно разбита.

— Но тебе было всего восемнадцать, — сказал Кларк. — Что ты мог сделать?

— Всё, что требовалось, полагаю. — Я пожал плечами и произнёс: — Она пыталась, но это она его нашла, и, думаю, так и не оправилась от этого.

— Это одна из причин, по которой ты бросил университет? — спросил Кларк, явно больше не читая заготовленные вопросы. — Потому что твоя мама не могла ни о чём позаботиться?

Как я должен был на это ответить?

Моя мама пыталась справиться с горем, но для неё это означало не находиться в доме, где он умер. Что было понятно, но Сара всё ещё была школьницей и нуждалась в жилье. В опекуне. Она хотела, чтобы мама вернулась, но та не могла заставить себя покинуть дом своей сестры.

Я лишь ответил: — Она сделала всё, что могла, а я остался помочь.

Реальность оказалась чуть более кошмарной. Отсутствие страховки жизни и то, что мама была не в состоянии вернуться на работу, не оставило мне другого выбора, кроме как вкалывать на двух работах, чтобы у нас не конфисковали дом.

Слава Богу за терапию, которая в итоге вернула её нам.

— Так в какой момент ты понял, что больше не будешь учиться? — спросил Кларк.

— Честно говоря, не уверен.

Это была ложь. Я помнил точный момент.

Лиз, как и все мои друзья, приехала на похороны. И в вечер перед их отъездом обратно в университет все собирались у Лиз, чтобы провести время вместе. Я как раз собирался туда заглянуть, когда позвонила мама и спросила, когда я еду обратно.

Меня немного удивило, что она позвонила, вместо того чтобы просто зайти, ведь ей и так скоро возвращаться. Но это удивление переросло в полное оцепенение, когда она спросила, кто будет отвозить Сару в школу и готовить ей ужин, после того как я уеду.

Потому что мама не планировала возвращаться домой.

Она начала плакать, говоря мне, что не вынесет находиться в доме, где нашла моего отца, и что не сможет смотреть на мою сестру, не вспоминая тот день. Я испробовал всё, что мог, чтобы достучаться до неё и заставить её слушать — «Ты нужна Саре!» — но в итоге сдался, когда разговор прекратился, и единственное, что я слышал по телефону, были её рыдания.

В тот вечер я не пошёл к Лиз. Я сидел на кухне, пил отцовское пиво и перебирал бумаги, изучая счета и выписки из банка, пытаясь сообразить, как мне покрыть расходы за маму пока она будет отсутствовать.

Потому что у нас не было большой родни, которая пришла бы на помощь и выручила нас. Тётя Клэр, единственная сестра мамы, сама едва сводила концы с концами, будучи матерью-одиночкой, да ещё и с бывшим мужем, который не платил алименты.

А моя мама не ладила со своими родителями, и их отсутствие на похоронах красноречиво говорило о том, какую помощь от них можно было ждать. Родители отца умерли ещё до моего рождения.

И как бы мне ни хотелось вернуться к прежней жизни и уехать обратно в Лос-Анджелес, разве я мог?

Прощаясь с Лиз в аэропорту следующим утром, я с трудом изобразил улыбку, когда угнетающий груз всего обрушился на меня, придавливая каждым своим фунтом.

— Ладно. — Кларк опустил взгляд на листок и прочитал: — Как отреагировал тренерский штаб, когда ты сказал им, что бросаешь учёбу?

— Э-э, они отнеслись спокойно, — ответил я, поняв, что тогда я настолько мысленно распрощался с бейсболом, что едва помнил их реакцию. — Они сказали, что понимают: мне нужно делать то, что лучше для семьи.

— Они пытались тебя переубедить или говорили, что ты сможешь вернуться?

— Нет, — ответил я, вспоминая множество входящих звонков, которые я намеренно игнорировал. — Но я недвусмысленно дал понять, что закончил с бейсболом.

Кларк выглядел удивлённым.

— Ты не видел возможности вернуться из-за своих обязательств?

— Я не хотел возвращаться, — поправил я, почёсывая подбородок. — Я никогда не хотел больше брать в руки бейсбольный мяч после смерти отца.

— Расскажи об этом, — сказал он, и я знал, что этого вопроса нет в списке.

Я сглотнул и просто ответил:

— Он всегда был центром моего бейсбольного мира, поэтому я не представлял, как играть без него.

— Хорошо. — Кларк прочистил горло и прочитал следующий вопрос. — Ты поддерживал связь с друзьями из Калифорнийского после возвращения?

— Наверное, около месяца, — ответил я, вспоминая, как чувствовал себя чертовски одиноким, словно на необитаемом острове. — Но наши жизни были настолько разными, что со временем я просто не смог. Они открывали для себя новое, вроде вечеринок и жизни в общежитии, в то время как я осваивал как оформлять медстраховки и пытаться понять выписку эскроу-счёта41. Они учились, чтобы не завалить экзамены, а я учился, как переподключить термостат на нашей печи, потому что мы не могли позволить себе вызвать ремонтника.

Я помнил, как, когда звонила Лиз, изо всех сил старался показать, что дома у меня всё как обычно, потому что не хотел, чтобы она чувствовала себя виноватой за то, что её нет рядом.

— Так что же изменилось в прошлом году? — спросил Кларк. — Что заставило тебя снова взяться за мяч?

Наконец-то мы дошли до той части истории, которая мне нравилась.

— Злющий, как черт, друг. Один из моих приятелей заскочил ко мне домой просто поздороваться и застал меня пьяным в стельку и совершенно одного.

— Ты много пил? — спросил он, и я подумал, не лучше ли было это утаить.

Хотя — плевать — это была правда. До того как Майкл вмешался, я только тем и занимался, что хлестал пиво, слушая Ноа Кахана на повторе.

— Я напивался в хлам, когда только мог, при условии, что Сара уже спала, потому что, как ты знаешь, несовершеннолетним пить нельзя, а я не хотел бы быть плохим примером.

Кларк улыбнулся. — Естественно.

— Я был никакой, если честно, — признался я. — Так что Майкл накричал на меня и прижал к стене. Спросил, что я, мать его, творю со своей жизнью.

— Ты его ударил? — спросил Кларк, ухмыляясь.

— Нет, — ответил я, качая головой. — Я не выдержал и разрыдался, как ребёнок.

— Нет, — с сочувствием сказал Кларк.

— О да, — сказал я, улыбаясь воспоминанию. — Можешь спросить Майкла — я был жалким зрелищем. Но вместо того, чтобы жалеть меня, он запихнул мою пьяную тушу в свою машину и отвёз на бейсбольное поле. Включил прожекторы и попытался заставить меня поиграть с ним в мяч.

— Заставил?

— Ну, сначала он попросил, но когда я отказался даже перчатку надеть, этот козел просто начал бросать в меня мячи.

— Да ладно? — Кларк начал хохотать.

— Реально. И очень сильно. Он молотил меня бейсбольными мячами, пока я не был вынужден надеть перчатку и защищаться, ведь эти мячи чертовски больно били. И как только перчатка оказалась на руке, он силой затащил меня на питчерскую горку — буквально отволок — и заставил сделать подачу.

— И это было приятно? — спросил Кларк.

— Нет, — ответил я, с шумом выдохнув. — Меня вывернуло прямо на питчерскую горку, и, честно говоря, захотелось сдохнуть. Но он заставил меня сделать десять подач, прежде чем отвезти домой, и к тому моменту, как я закончил, я осознал, что подача дала мне почувствовать то, чего я давно не испытывал.

— Что именно? — спросил Кларк.

— Контроль. С тех пор как умер мой отец, я потерял всякий контроль над своей жизнью. Но тот мяч в моей руке был под моей властью, и это было приятно.

— Это тогда ты начал пробовать? — спросил он. — Когда произошёл решающий поворот?

— Когда мама пошла на поправку, а моя гениальная сестра начала получать предложения о полной оплате обучения от престижных учебных заведений, Майкл убедил меня связаться с моими бывшими тренерами из Калифорнийского университета.

— И…?

— И я сделал несколько звонков, отправил пару писем. Они были вежливы, отвечали, но стоило мне заговорить о возможности сыграть для них или пройти отбор, как они перестали выходить на связь. Я больше ни с кем не мог связаться, что я прекрасно понимал. Питчер после двух лет простоя? Глупый риск. Я бы поступил так же.

— И что же ты сделал? Как ты добился их ответа? — спросил Кларк.

— Я начал писать каждому сотруднику — всем им — каждый божий день, отправляя видео с отметками времени моих тренировок, — признался я, усмехаясь при воспоминании. — Я даже ежедневно слал письма спортивному директору. Мой школьный тренер разрешил мне использовать радар42, так что я просто заспамил их всех видео, где я бросаю фастболы со скоростью сто миль в час, точно в цель.

Кларк смеялся, задавая вопрос:

— Так они всё-таки пригласили тебя на отбор после всего этого спама?

— О, нет, — ответил я. — Сказали: будешь в ЛА — звони, дадим побросать.

Я бы никогда не сказал это на камеру, но Росс был единственным, кто был со мной честен. Он позвонил и в своей немногословной, ковбойской манере сказал: «Ты мне нравишься, пацан, поэтому я скажу тебе то, что тебе нужно услышать. Прошло слишком много времени, тебе пора двигаться дальше. Брось эту чепуху, пока не испортил себе жизнь напрасными надеждами».

— Так ты полетел туда, да? — спросил Кларк.

— Не мог я себе позволить лететь, ты что! — рассмеялся я, теперь уже способный посмеяться над собственной импульсивностью. — Нет, я рванул той же ночью прямо в кампус на своей колымаге, а Сара спала на заднем сиденье, когда не сменяла меня за рулём.

— И сколько это по времени?

— Двадцать два часа.

— Ого-го! — громко воскликнул Кларк. — Они были рады тебя видеть?

— Только между нами, — сказал я, — они чуть в штаны не наложили. Типа, вот чёрт, он и впрямь приехал.

Кларк запрокинул голову и расхохотался.

— И как прошёл отбор? — полувоскликнул он.

— Лучше, чем я мог надеяться.

Два тренера, скрипя душой, разрешили мне подавать, хотя было очевидно, что они даже не рассматривали мою кандидатуру. Множество приглушенных разговоров и неловкого напряжения.

Росс, качающий головой при виде меня.

Назойливая младшая сестра, громко подбадривающая меня с пустых трибун.

Лёгкий приступ тревоги, когда я занял позицию на горке и приготовился к первой подаче.

И затем — идеальное исполнение.

Страйк за страйком, один за другим.

Всё больше тренеров наблюдают, один с радаром.

Росс довольно ухмылялся.

Ещё больше страйков, подачи всё быстрее. Невероятные чендж-апы43. Потрясающие кручёные мячи.

Клянусь, это было лучше, чем в фильмах.

После интервью Кларк обнял меня — «иди сюда, братан» — и меня это взбесило.

Потому что я почувствовал себя сволочью.

Ведь, согласитесь, быть влюблённым в чужую девушку — это же по-свински, да? Особенно когда он вроде как начинал становиться мне другом. Как, чёрт возьми, ему это удалось?

Мне не хотелось, чтобы он мне нравился, чтоб его, ведь несправедливо было терзаться виной за то, что я хотел её.

Она была моей до него.

Выйдя из кабинета, я сразу проверил телефон: сообщение от сестры.

Сара: Ну что?? Как всё прошло?

Я тут же отписал: На удивление хорошо. Я всё рассказал и пока не жалею.

Сара: Горжусь тобой, малыш.

Я: Ага, спасибо, мамуль.

Сара: Так как отреагировала Лиз?

Я не знал, как объяснить, поэтому просто написал: Опаздываю на пару — наберу позже.

Это была чистая правда, так что я нашёл электросамокат и помчался к зданию Каплана, сегодня у нас был тест, который я никак не мог пропустить.

Но пока я летел через кампус, меня охватил какой-то сумбур чувств.

И не те, что я ожидал.

Мне казалось, что я могу расплакаться — буквально — потому что я только что проговорил весь этот кошмар, и при этом не испытывал злости. И в то же время хотелось плакать от облегчения, потому что плакать совсем не хотелось. То, что разговор об этом не выпотрошил меня, уже было победой.

Казалось, я наконец-то поставил точку.

Но именно мысль об этом — о поставленной точке — сделала меня невероятно эмоциональным.