Нелюбимые

***

— Блять, блять, блять. — Я тру свое лицо перед монитором компьютера в пустой редакции. — Что делать? Что мне, блять, нужно сделать? Что?

Со стены с фотографии за мной молча наблюдает Майкл Хатченс, которому на момент съемки жить оставалось всего семь месяцев. На меня находит ­что-то непонятное, и я резко хватаю стакан с ручками и бросаю его прямо в портрет. Когда я осознаю, что сделал, то вскакиваю с кресла и подбегаю, чтобы проверить, не осталось ли царапин. Провожу рукой по гладкой поверхности рамки и, когда кончиками пальцев не чувствую сколов, выдыхаю и ложусь на диван. Я слышу, как ­где-то вдалеке коридора открывается дверь и ­кто-то здоровается с охранником, а затем начинает идти в мою сторону. Когда шаги становятся громче, я открываю глаза и смотрю в потолок. Шаги останавливаются посередине редакции, словно ­кто-то осматривает все пространство. Мне становится тревожно, и я вжимаюсь затылком в подушку, чтобы ни с кем не пересечься взглядом. Человек продолжает еще ­какое-то время стоять на месте, а затем разворачивается и уходит обратно.

***

— Ты чего так рано? — спрашивает Аня в трубку.

— Я на работе уже, — отвечаю я и параллельно ввожу пароль на компьютере. На мониторе появляется черно-­белое изображение Кейт Мосс из рекламной кампании Calvin Klein 1992 года. Кейт сидит на циклораме в одних джинсах и левой рукой держится за правую пятку. Глаза модели устремлены на меня, а вокруг ее силуэта разбросаны рабочие папки и ярлыки так, чтобы они не касались ее тела.

— Макс?

— Что?

— Ты боишься!

Мы молчим ­какое-то время, а затем я слышу звук ­чего-то бьющегося и голос Ани.

— Блять, — вскрикивает она.

— Что случилось?

— Кружку разбила. — Аня снова пропадает.

— Не порезалась?

— Нет. К счастью, нет. Но упала прямо рядом с ногой. Началось, видимо, это…

— Что?

— Ну, когда все начинает лететь из рук.

— Много осколков?

— Да.

— Как уберешь все, проверь еще раз. Чтобы не осталось мелких на полу.

— Макс, не переживай за это. Хотя, если порежусь, могу остаться дома по уважительной причине.

— Ты и так можешь, — внезапно произношу я, и на том конце повисает пауза.

— Вот это шуточка. — Аня говорит серьезным голосом, в котором проскальзывает волнение. — Я даже не знаю, что и ответить.

— Прости, я не подумал.

— Да прекрати. Хорошая шутка, жизненная такая.

— Ань?

— Что?

— Можно я к тебе перееду?

— Сейчас? Ты чего, мне на работу выходить пора уже, — отвечает Аня, и я понимаю, что она не расслышала вопроса.

— Понял. А когда мы сможем…

— Давай разберусь с делами и сообщу, хорошо? Мне пора бежать.

— Хорошо, понял.

— Макс, мне правда надо бежать, — говорит Аня, — а то опоздаю. Все, пока.

Аня кладет трубку, и я чувствую, что этот разговор был не таким, как остальные, которые мы заканчивали, признаваясь друг другу в любви.

***

В редакции полно людей и очень шумно. Я пытаюсь вслушаться хотя бы в один разговор, но ничего не разбираю. Иногда ­кто-то хлопает меня по плечу и протягивает руку. Передо мной проскальзывает лицо Ники, которая улыбается, ­что-то произносит, но затем убегает в сторону ресепшена. Я останавливаюсь посреди редакции и смотрю вокруг. Серега поднимает руку и машет мне; Алла сидит с девочками из рекламного отдела, они чокаются бокалами с шампанским. Катя, улыбаясь, выходит из кабинета Игоря, который, замечая меня, захлопывает дверь и возвращается за свое рабочее место. Юля проходит рядом со стопкой распечатанных страниц в руках из нового номера, и я хватаю одну из них и начинаю разглядывать. На ней Лола тянется к райскому дереву, чтобы сорвать с ветки солнцезащитные очки. Я подношу ближе к глазам этот снимок, но Юля вырывает его из моих рук и относит все Игорю на стол, а затем выходит из кабинета и проходит мимо меня, качая головой. Алена встает из-за своего рабочего места, подходит ко мне и начинает ­что-то говорить. Я отвечаю ей, что все сделаем, но она с непониманием смотрит на меня, а потом разворачивается и уходит. Когда ­кто-то из соседней редакции задевает меня сумкой и женский силуэт удаляется в другое крыло, я поднимаю голову и смотрю на трещину, которая увеличилась в размерах и уходит теперь под вентиляцию. В страхе убегаю в туалет, где умываю лицо ледяной водой, а когда вытаскиваю бумажные полотенца, внезапно слышу голос.

— Да, все так оно и есть, — раздается из крайней кабинки. — Полная жопа, полнейшая.

Я понимаю, что это тот самый голос, который я слышал перед вечеринкой в Доме архитектора, и застываю на месте.

— Никто не знает, что будет дальше. Тут вообще никто ничего уже не знает. Кажется, всем осталось недолго. Ну, может, и хорошо это. Быстрее все исчезнут. Главное, чтоб эта вся бессмысленность не оказалась потом ­где-то. Понимаешь, о чем я?

Я аккуратно вытираю лицо, сминаю бумажное полотенце и отправляю его в мусорку. В ­какой-то момент хочу закрыть на замок входную дверь, чтобы никто не зашел и не спугнул голос, но понимаю, что его даже шум воды не побеспокоил. Голос на ­какое-то время замолкает, видимо, потому, что слушает того, с кем общается, а потом снова возвращается:

— Этого я видел несколько дней назад. Сидел у себя в кабинете, смеялся. Мерзкая рожа. Ну ничего. Таких как он тоже смоет. Никто не выберется просто так из этой жопы. Надеюсь, первый, кто утонет во всем дерьме, — будет он. Потому что прекрасная жизнь должна заканчиваться ­когда-то.