Нелюбимые

***

Аня интересуется, во сколько у меня вылет и из какого аэропорта, а потом сразу же рассказывает, что нашла квартиросъемщика и через несколько дней покажет ему жилье. Еще она рассказывает, что общалась с издателем и ей придется сдать номер, но он уже выйдет без ее имени и фамилии. Когда Аня говорит про журнал, ее голос резко становится грустным, и она добавляет, что не так себе представляла свой последний номер. Я успокаиваю ее, убеждая, что этот номер не станет последним в ее карьере. Аня ­какое-то время молчит, словно ­что-то обдумывает, а затем я слышу, как она ­чем-то затягивается, и я удивляюсь тому, что она никогда одна не курила, а только просила у меня затянуться. Когда я рассказываю, как все было, Аня снова затягивается и спрашивает, как мама отреагировала на все, и я рассказываю о том, что она очень хочет поскорее увидеться. Я делаю паузу, а потом добавляю, что она хочет увидеться с нами. Когда таксист показывает на часы, намекая, что бесплатное время парковки заканчивается, я выхожу из машины и беру из багажника сумку с рюкзаком, а потом над терминалом раздается громкий рев самолета, и связь начинает пропадать.

Перед посадкой в самолет до Стамбула я еще раз набираю Леху, но снова слышу автоматический голос, а потом собираюсь с силами и пишу ему: «Брат, я тебя не виню. Напиши мне, пожалуйста». Сообщение уходит, напротив загорается одна галочка — и мне становится плохо от ощущения, что оно никогда не будет прочитано. Когда эти мысли начинают сильно одолевать, в глазах резко становится все размытым, а затем я замечаю женскую кисть, пальцы которой сжимаются в кулак, а потом снова выпрямляются. Так они делают пару раз, а потом голос просит предъявить посадочный билет, и до меня доходит, что подошла моя очередь. Я достаю из заднего кармана билет, и девушка в бежевой форме быстро сканирует его, отрывает корешок и протягивает мне билет обратно.

Я стою между самолетом и терминалом, достаю из кармана джинсовки монету, подбрасываю ее, а когда она падает на ладонь, то сжимаю в кулак и расслабляю кисть только тогда, когда очертания города с каждой секундой становятся все меньше, а после полностью исчезают из виду.

***

Весь полет меня не покидало ощущение внутренней тревоги, я всячески пытался уснуть, чтобы на время забыться, но ничего не получалось. Когда я вышел в туалет, то спросил у бортпроводницы, нет ли ­какой-­нибудь прессы или еще ­чего-нибудь, что можно было бы почитать. Через несколько минут она появилась с протянутой пачкой газет, сверху которых лежал прошлый номер W. Я сразу же отказался от всего, и бортпроводница странно на меня посмотрела, а потом больше ко мне не подходила. В ­какой-то момент я сильно начал замерзать и надел толстовку, а когда открыл шторку иллюминатора, то ничего не увидел, кроме мерцающего огня на крыле самолета. Оставшуюся часть полета в голове всплывали силуэты Алисы, Ани, Лехи и всех, кто меня окружал в Москве. Люди, с которыми я разделял свою жизнь, быстро сменяли друг друга, и, когда я пытался вспомнить хорошее, все резко превращалось в картину пожара, который я увидел, стоя на крыше гостиницы. Та ночь стала последней перед тем, как все начало рушиться.

Пересадка в Стамбуле заняла два часа, и все это время я просидел перед электронным табло, на котором среди множества рейсов значилось несколько вылетов в Москву. Когда оставался последний, ко мне подсела девушка, которая представилась Катей, и оказалось, что нам вместе лететь дальше. От нее я узнал, что она живет в Италии уже год после того, как рассталась со своим парнем по имени Артем, и работает там волонтером. Катя много улыбалась и рассказывала интересные случаи из своей жизни, а когда она подписалась на меня в Instagram и увидела фотографию из Штатов, на которой я стою в обнимку со своим другом, она ­почему-то резко замолчала. Когда я спросил, все ли хорошо, она кивнула и сказала, что нам пора на посадку. Пока мы шли по терминалу, Катя спросила, с какой целью я лечу в Италию, на что я ответил, что это просто вынужденные меры. В самолете было полно людей, и мы сели на свои места далеко друг от друга. А потом я наконец уснул.