Пять недель на воздушном шаре

ГЛАВА XXIV

«Виктория», зацепившись якорем за одиноко растущее, почти высохшее дерево, всю ночь простояла совершенно спокойно. Это дало возможность нашим аэронавтам хоть немного выспаться, а они после таких тяжелых дней очень нуждались во сне.

Утром небо снова стало ясным, а солнце жгучим. «Виктория» поднялась на воздух. После нескольких тщетных попыток доктору все же удалось напасть на слабое воздушное течение, которое понесло их к северо-западу.

— Мы что-то совсем не подвигаемся вперед, — заметил Фергюссон. — Если я не ошибаюсь, мы сделали половину нашего пути приблизительно в десять дней, а при скорости, с которой мы движемся теперь, нам, чтобы закончить его, пожалуй, потребуются целые месяцы. Это особенно прискорбно потому, что нам грозит опасность остаться без воды.

— Ну, мы найдем ее, — отозвался Дик. — Невозможно, чтобы на таком огромном пространстве не встретилось какой-нибудь речонки, ручейка или пруда.

— Очень бы хотелось этого.

— А уж не груз ли Джо замедляет наш ход? — спросил Кеннеди, желая подразнить славного малого. Ему особенно хотелось этого потому, что был ведь момент, когда его самого захватила «золотая лихорадка». Но, не показав тогда вида, теперь он мог держать себя человеком, стоящим выше этого. Впрочем, проделывал он это, конечно, шутя.

Джо жалобно посмотрел на шотландца. Но доктор ничего не ответил на вопрос своего друга. В этот момент он думал не без тайного ужаса о необъятных просторах Сахары: там ведь, он знал, проходят порой целые недели, прежде чем караван наткнется на воду. И Фергюссон с особым вниманием всматривался во всякую видневшуюся лощинку.

Беспокойство из-за недостатка воды и происшествия последних дней очень понизили настроение аэронавтов. Меньше было разговоров. Каждый был погружен в собственные мысли.

Наш славный Джо после золотого рудника словно переродился. Он, такой любитель поговорить, теперь молчал и жадными глазами поглядывал на нагроможденные в корзине камни, сегодня не имеющие ровно никакой цены, но которым завтра предстояло стать драгоценными.

Между тем, самый вид этой части Африки будил беспокойные мысли. Местность делалась все пустыннее. Не было видно не только селений, но даже и отдельных хижин. Начинались беловатые пески. Растительность исчезала; кое-где только еще встречались чахлые мастиковые деревья и колючий кустарник. Там и сям показывались первичные породы земной коры в виде скал с резкими и острыми контурами. Все эти признаки бесплодной пустыни заставляли еще больше призадуматься доктора Фергюссона.

Казалось, ни один караван никогда не проходил по этим пустынным местам. Были бы видны следы стоянок, белели бы кости людей и животных, а здесь кругом не было ничего. Чувствовалось, что вот-вот безбрежные пески одни будут царить в этом унылом крае.

А отступать было невозможно. Во что бы то ни стало надо было двигаться вперед. И доктор только и думал об этом. Он жаждал, чтобы разразилась буря и промчала их над этой пустыней, но, увы, на небе не было видно ни единого облачка. За этот день «Виктория» не пролетела и тридцати миль. Воды оставалось всего-навсего три галлона (около тринадцати с половиной литров). Фергюссон выделил один из этих галлонов для утоления невыносимой жажды, вызываемой палящим зноем в пятьдесят градусов, а два оставил для питания горелки. Он самым точным образом высчитал, что этого запаса воды может хватить только на пятьдесят четыре часа полета.

— Всего пятьдесят четыре часа мы сможем лететь, — заявил доктор своим товарищам. — Но так как, боясь пропустить какой-нибудь ручеек, источник или хотя бы лужу, я твердо решил ночью делать стоянки, то в нашем распоряжении есть еще три с половиной дня, и вот в течение этого времени нам совершенно необходимо раздобыть воду. Я счел своим долгом предупредить вас об этом, ибо я оставил для питья лишь один галлон воды, и нам надо очень скупо ее расходовать.

— Лучше всего ты выдавай нам порции, — отозвался охотник. — А отчаиваться еще рано: ведь, по твоим словам, у нас в запасе три с половиной дня, не так ли?

— Совершенно верно, дорогой мой Дик.

— Тогда вздыхать пока нечего: за три дня успеем что-нибудь придумать, теперь же удвоим нашу бдительность.

За ужином воды было отмерено для каждого очень немного, зато в грог пришлось влить побольше водки.

«Виктория» провела ночь в огромной котловине, находящейся всего на восьмистах футах над уровнем моря. Это обстоятельство пробудило в докторе некоторую надежду; тут ему вспомнились гипотезы географов относительно того, что в центре Африки имеется огромное водное пространство. Но даже если действительно такое озеро и существует, то до него нужно добраться, а в воздухе, увы, продолжала царить полнейшая тишина.

После тихой ночи с великолепно горевшими звездами наступил такой же тихий, без малейшего ветерка, день. С самого раннего утра нестерпимо стало палить солнце, и температура поднялась страшно высоко. Уже в пять часов утра доктор дал сигналы к отправлению, но в тяжелом, как свинец, воздухе «Виктория» долго еще оставалась неподвижной. Фергюссон мог бы избежать этой палящей жары, поднявшись в верхние слои воздуха, но для этого надо было бы израсходовать довольно много воды, что являлось теперь совершенно немыслимым. Доктор ограничился тем, что держался на высоте ста футов, и легкий, едва заметный ветерок потихоньку нес их к западу.

Завтрак состоял из небольшого количества мясных консервов и пеммикана. До полудня «Виктория» едва пролетела несколько миль.

— Что же делать? Мы не можем двигаться быстрее, — заметил доктор, — ведь не мы же командуем ветром, а он нами.

— Да, дорогой Самуэль, как бы теперь нам пригодился двигатель!

— Без сомнения, Дик, если бы только для него не требовалось воды, ибо в противном случае наше положение было бы нисколько не лучше. Да, вообще, до сих пор, к сожалению, не изобретен еще двигатель для воздушного шара. Он находится пока в том самом положении, в каком пребывало судно до изобретения парового двигателя. Ведь потребовалось же целых шесть тысяч лет для изобретения пароходных колес с лопастями и архимедовым винтом.

— Проклятая жара! — воскликнул Джо, утирая пот со лба.

— Будь только у нас вода, эта жара даже оказала бы нам услугу, — заметил Фергюссон. — Она ведь расширяет водород, и потому горелка не нуждалась бы в таком сильном пламени. Но, правда, имей мы воды достаточное количество, нам не надо было бы так дрожать над нею. Ах, проклятый дикарь, лишивший нас целого ящика драгоценной жидкости!

— Скажи, Самуэль, ты не жалеешь о том, что сделал?

— Нет, Дик. Можно ли о чем-либо жалеть, когда мы избавили этого несчастного от ужасной смерти. Но, что говорить, те сто фунтов воды, которые нам пришлось выбросить, очень были бы нам теперь полезны. Это верных двенадцать, тринадцать дней пути, а за такое время мы, конечно, перебрались бы через Сахару.

— Но сделали ли мы хоть полпути? — спросил Джо.

— По расстоянию — да, но по времени, если ветер не усилится, далеко не сделали половины нашего путешествия. Ветер же, к несчастью, все слабеет.

— Ну, сэр, нам нельзя жаловаться, — вмешался Джо: — до сих пор мы удачно выходили из затруднений, и как бы там ни было, а отчаиваться я не могу. Воду мы непременно найдем, поверьте моему слову.

Между тем, местность с каждой милей все понижалась и понижалась. Отроги золотоносных гор понемногу совсем исчезали; кое-где виднелась жалкая трава, с трудом боровшаяся с песками. Громадные скалы, скатившиеся с отдаленных вершин, превращались при падении сначала в острые осколки, потом в песок и, наконец, в мельчайшую пыль.

— Вот это именно та Африка, Джо, какой ты представлял ее себе, — начал доктор, — и я ведь был прав, когда говорил тебе: «Подожди!»

— Да что ж, сэр, — отозвался Джо, — это, по крайней мере, вполне естественно — жара и песок. Было бы глупо ждать чего-нибудь другого от такой страны. Я, по правде сказать, не особенно доверял вашим африканским лесам и полям, — смеясь, добавил он. — Действительно, это была бы бессмыслица: стоило ли, в самом деле, забираться в такую даль, чтобы опять увидеть английскую деревню. Признаться, я впервые чувствую себя в Африке и ничего ке имею против того, чтобы немного испытать ее на себе.

Под вечер Фергюссон убедился, что в этот знойный день они едва пролетели двадцать миль. Когда солнце скрылось за резко очерченным горизонтом, над нашими аэронавтами нависла душная тьма…

На следующий день было 1 мая. Дни шли один за другим с отчаянной монотонностью. Каждое утро совершенно походило на предыдущее; сегодняшний полдень, так же как и вчерашний, изливал на землю отвесные палящие лучи. Так же спускалась на землю душная темная ночь. Едва-едва заметный ветерок напоминал дыхание умирающего и, казалось, каждую минуту был готов совсем замереть.

В тяжелом этом положении Фергюссон не падал духом. Как человек закаленный, он был спокоен и сохранял хладнокровие. С подзорной трубой в руках он пытливо всматривался в горизонт. Уходили последние холмы, исчезали всякие следы растительности. Пред ним простиралась необъятная пустыня Сахара…

Хотя он и не показывал этого, но взятая им на себя ответственность не могла не угнетать его. Ведь это он увлек сюда — и увлек почти насильно — своих друзей, Дика и Джо. Хорошо ли поступил он? Быть может, он пытался сделать нечто, пока неосуществимое? А если этого не надо было делать, то, может быть, следует вернуться обратно? Нет ли в верхних слоях атмосферы течений, которые понесли бы их в места менее пустынные? С другой стороны, зная только что пройденный путь, он не имеет никакого представления о том, что ждет их впереди. И вот, мучимый угрызениями совести, Фергюссон решил откровенно поговорить со своими товарищами. Он ясно обрисовал им положение вещей, указал, что было сделано и что оставалось еще сделать. Прибавил, что в крайнем случае, конечно, можно вернуться или, по крайней мере, попытаться это сделать. Изложив все это, он спросил их мнения.

— У меня нет другого мнения, кроме мнения моего доктора, — ответил Джо.

— А ты что скажешь, Кеннеди?

— Я, дорогой мой Самуэль, не из тех, которые приходят в отчаяние. Никто лучше меня не знал, каковы могут быть опасности подобного путешествия, но раз ты шёл на эти опасности, Я перестал думать о них. Душой и телом я весь в твоем распоряжении. По-моему, при данном положении вещей мы твердо должны итти до конца. Опасностей при отступлении ведь будет не меньше. Итак, вперед! Смело можешь положиться на нас обоих!

— Благодарю вас, дорогие друзья, — ответил глубоко тронутый Фергюссон. — Я знал, что вы оба мне преданы, нисколько в этом не сомневался, но все-таки мне нужны были вот эти ваши ободряющие слова. Еще раз великое вам спасибо!

И все трое горячо пожали друг другу руки.

— Теперь выслушайте меня, — сказал Фергюссон. — По моим вычислениям, мы находимся не дальше трехсот миль от Гвинейского залива. Пустыня, стало быть, не может тянуться бесконечно, раз это побережье населено и обследовано довольно далеко в глубь страны. Если понадобится, мы направимся туда, и мало вероятно, чтобы мы по пути не встретили какого-нибудь оазиса или колодца, где смогли бы возобновить наш запас воды. Но вот чего нам нехватает, так это ветра, а без него наша «Виктория» будет неподвижно висеть в воздухе.

— Покоримся же своей участи и будем выжидать, — промолвил охотник.

В продолжение всего этого бесконечного дня каждый из трех аэронавтов тщетно всматривался в пространство, но, увы, не было ничего, что могло бы пробудить хоть какую-нибудь надежду. При заходе солнца земля совсем перестала двигаться под ними. Горизонтальные солнечные лучи огненными полосами протянулись по необъятной равнине. Это была настоящая пустыня…

Аэронавты за этот день не пролетели и пятнадцати миль, потратив при этом, как и накануне, сто тридцать пять кубических футов газа на питание горелки и две пинты воды (из имеющихся восьми) для утоления страшной жажды. Ночь прошла спокойно, даже слишком спокойно. Доктор ни на минуту не сомкнул глаз…