Пять недель на воздушном шаре

ГЛАВА III

У доктора Фергюссона был друг, но это не был его «alter ego» (второе я). Вообще дружба не может существовать между двумя совершенно похожими друг на друга существами. И в данном случае разность склонностей, достоинств, темпераментов Фергюссона и Кеннеди нисколько не мешала им жить душа в душу, а, наоборот, делала их дружбу еще крепче. Дик Кеннеди был шотландец в полном смысле этого слова: откровенный, решительный и упрямый. Жил он в маленьком городке под самым Эдинбургом. Был он любителем рыбной ловли, но главной страстью его являлась охота, что совершенно не удивительно для сына Каледонии, выросшего среди гор. Особенно славился Кеннеди как стрелок из карабина. Он так метко попадал в лезвие ножа, что при этом обе половины пули даже путем взвешивания нельзя было отличить одну от другой.

Лицом Кеннеди был типичный шотландец. Ростом выше шести английских футов, грациозный и ловкий, он в то же время производил впечатление настоящего геркулеса. Чрезвычайно загорелое лицо, живые черные глаза, смелость в движениях, наконец, что-то доброе, внушающее доверие, — все это невольно располагало к нему.

Знакомство друзей завязалось в Индии, где оба служили в одном полку. В то время как Дик охотился на тигров и слонов, Самуэль собирал свои коллекции растений и насекомых. Каждый из них был мастером своего дела, и часто найденное доктором редкое растение могло конкурировать с парой слоновых клыков, добытых его другом-охотником.

Судьба порой разлучала их, но взаимная симпатия всегда снова соединяла. Часто расставались они из-за далеких экспедиций доктора, но тот, вернувшись на родину, каждый раз неизменно проводил у своего друга несколько недель. Дик говорил о прошлом, а Самуэль строил планы на будущее: один глядел вперед, другой — назад.

У Фергюссона характер был беспокойный, Кеннеди же олицетворял собою спокойствие.

После своего путешествия в Тибет доктор около двух лет не заговаривал о новых экспедициях, и Дик уже начинал думать, что влечение к путешествиям и жажда приключений стали у его друга охладевать. Это приводило шотландца в восторг. Не сегодня — так завтра, думал он, жизнь могла бы плохо, кончиться. Как бы ни был опытен человек, ведь нельзя же всегда безнаказанно бродить среди людоедов и диких зверей. И Дик горячо уговаривал Самуэля бросить путешествия, уверяя его, что он уже достаточно много сделал для науки, а для того чтобы заслужить человеческую благодарность, — и того больше.

На все эти уговоры Фергюссон не отвечал ни слова. Он был задумчив, занимался какими-то таинственными вычислениями, проводил целые ночи над опытами с необыкновенными приборами, никому до сих пор не известными. Чувствовалось, что в голове его созревает какая-то великая идея.

«Что он замышляет?» стал ломать себе голову Кеннеди, когда друг, в январе покинув его, направился в Лондон.

И вот однажды утром он это наконец узнал из заметки в «Дейли Телеграф».

— Боже мой! — закричал Дик. — Сумасшедший! Безумец! Лететь через Африку на воздушном шаре! Этого еще не хватало! Так вот, оказывается, что он обдумывал в течение этих двух лет!

Экономка Дика, старушка Эльспет, решилась было высказать предположение о том, что это сообщение — просто газетная утка.

— Ну, что вы! — воскликнул Кеннеди. — Точно я не узнаю в этом своего друга. Да разве это на «его не похоже? Путешествовать по воздуху! Он, изволите ли видеть, теперь вздумал соперничать с орлами! Нет, дудки! Этому не бывать! Уж я сумею тут помешать! Дай ему только волю — он в один прекрасный день и на луну, пожалуй, отправится.

В тот же вечер Кеннеди, встревоженный и раздраженный, сел в поезд и на следующий день был в Лондоне.

Через каких-нибудь три четверти часа его кэб остановился у маленького домика на Греческой улице, где жил доктор Фергюссон. Шотландец взбежал на крыльцо и пятью здоровенными ударами в дверь возвестил о своем прибытии. Фергюссон сам открыл ему.

— Дик! — воскликнул он, впрочем, без особенного удивления.

— Он самый, — заявил. Кеннеди.

— Как это ты, дорогой Дик, в Лондоне в разгар зимней охоты?

— Да! Я в Лондоне.

— А что ты собираешься здесь делать?

— Помешать неслыханному безрассудству!

— Безрассудству? — переспросил доктор.

— Правда ли то, что рассказывает эта газета? — спросил Кеннеди, протягивая другу номер «Дейли Телеграф».

— Ах, вот о чем ты говоришь! Эти газеты, надо признаться, довольно-таки нескромны. Но присядь же, дорогой Дик.

— Не сяду! Скажи, ты в самом деле предпринимаешь это путешествие?

— В самом деле. Приготовления к нему идут полным ходом, и я…

—. Где же производятся эти приготовления, чтобы я мог разнести, разбить всё вдребезги?!

Милый шотландец не на шутку вышел из себя.

— Успокойся, дорогой Дик, — заговорил доктор. — Я понимаю, что ты можешь сердиться, даже быть обиженным на меня за то, что я до сих пор не ознакомил тебя с моими проектами…

— И это он еще зовет своими проектами!

— Видишь ли, я был чрезвычайно занят, — продолжал Фергюссон, не обращая внимания на восклицание друга. — Но успокойся же: я ведь не мог уехать, не написав тебе…

— Очень мне это важно! — перебил его Кеннеди.

— …по той простой причине, что я намерен взять тебя с собой, — докончил Фергюссон.

Шотландец отпрянул с легкостью, которая могла бы сделать честь серне.

— Послушай, Самуэль, не хочешь ли ты, чтобы нас обоих заперли в сумасшедший дом?

— Именно на тебя я рассчитывал, дорогой мой Дик, и остановился на тебе, отказав очень многим.

Кеннеди совершенно остолбенел.

— Если ты послушаешь меня в течение десяти минут, — спокойно продолжал Фергюссон, — то, поверь, будешь мне благодарен.

— Ты говоришь серьезно?

— Очень серьезно.

— А что, если я откажусь отправиться с тобой?

— Ты не откажешься.

— Но если все же откажусь?

— Тогда я отправлюсь один.

— Ну, сядем, — предложил охотник, — и поговорим спокойно. Раз ты не шутишь, дело стоит того, чтобы его хорошенько обсудить.

— Только, если ты ничего не имеешь против, обсудим это за завтраком, дорогой Дик.

Друзья уселись один против другого за столиком, на котором возвышались гора бутербродов и огромный чайник.

— Дорогой мой Самуэль, — начал охотник, — твой проект безумен. Он невозможен. В нем нет ничего ни серьезного, ни осуществимого.

— Ну, это мы увидим после того, как испробуем, — отозвался доктор.

— Но пробовать-то именно и не надо, — настаивал Кеннеди.

— Почему же, скажи, пожалуйста?

— А опасности, а препятствия всякого рода? Ты о них забываешь?

— Препятствия для того и существуют, чтобы их преодолевать, — с серьезным видом ответил Фергюссон. — Что же касается опасностей, то кто вообще гарантирован от них? В жизни повсюду опасности. Может быть, опасно сесть за стол, надеть на голову шляпу… Вспомним-ка старую английскую пословицу: «Кому суждено быть повешенным, тот не рискует утонуть».

На это сказать было нечего, но Кеннеди все же разразился целым потоком возражений, слишком длинных для того, чтобы их здесь приводить.

— Ну, хорошо, — . в конце концов заявил он после целого часа препирательств, — если ты уж во что бы то ни стало хочешь совершить путешествие через всю Африку, если это совершенно необходимо для твоего счастья, то почему не воспользоваться для этого обыкновенными путями?

— Почему? — спросил, воодушевляясь, доктор. — Да потому, что до сих пор все такие попытки терпели неудачи. Мунго Парк был убит на Нигере, Фогель исчез бесследно в земле вадайцев, Удней умер в Мурмюре, Клаппертон — в Сакату, француз Мэзан был изрублен на куски, майор Лэнг убит туарегами — так же, как Рашер из Гамбурга. Как видишь — длинен список мучеников Африки. Очевидно, невозможно бороться со стихиями, с голодом, жаждой, лихорадкой, с дикими зверями и тем более — с дикими туземными племенами. И вот, если что-либо не может быть сделано одним способом, оно должно быть сделано другим: если нельзя пройти посредине, надо обойти сбоку или пронестись сверху.

— Вот это-то и страшно, — заметил Дик.

— Чего же бояться? — возразил доктор с величайшим хладнокровием. — Ты ведь не можешь сомневаться в том, что я принял все меры предосторожности против аварии моего воздушного шара? Но даже случись с ним что-нибудь, и тогда я все же окажусь на земле в условиях всякого другого путешественника. Повторяю, я уверен в своем воздушном шаре, и об авариях не стоит даже и думать.

— Наоборот, как раз и следует думать об этом.

— Нет, дорогой Дик. Я намерен расстаться со своим воздушным шаром не раньше, чем доберусь до западного берега Африки. Ты только пойми: с ним, с этим шаром, все возможно! Без него же я подвергаюсь всем опасностям и случайностям прежних экспедиций. С шаром мне не страшны ни зной, ни ливни, ни бури, ни вредный климат, ни дикие звери, ни даже люди! Мне слишком жарко — я поднимаюсь выше; мне холодно — я опускаюсь к земле; гора на моем пути — я ее перелетаю, пропасть — переношусь так же, как и через величественную реку; разразится гроза — я уйду выше нее, польет ливень — пронесусь над ним, словно птица. Подвигаюсь я вперед, не зная усталости, и останавливаюсь, в сущности, вовсе не для отдыха. Я парю над неведомыми странами… Я мчусь с быстротой урагана то в выси небесной, то совсем близко от земли, и карта Африки развертывается перед моими глазами, будто страница какого-то гигантского земного атласа…

Слова Фергюссона, полные воодушевления, взволновали славного Кеннеди, но картина, нарисованная его другом, вызвала у охотника головокружение. С восхищением, смешанным со страхом, смотрел он на Самуэля, и ему казалось, что он уже раскачивается в воздухе…

— Но скажи мне, дорогой Самуэль, значит, ты нашел способ управлять воздушным шаром? — заговорил Кеннеди.

— Ничего подобного, это утопия.

— Как же ты полетишь?..

— По воле ветров, да… но, во всяком случае, с востока на запад.

— А почему?

— Да потому, что я рассчитываю на помощь пассатов, направление которых всегда одно и то же.

— Вот как… — проговорил в задумчивости Кеннеди. — Пассаты… конечно, в крайнем случае… пожалуй… быть может…

— Нет, не быть может, а наверное! В этом все дело, — перебил его Фергюссон. — Английское правительство предоставило в мое распоряжение транспорт. Вместе с тем условлено, что к предполагаемому времени моего прибытия на западный берег Африки там будут крейсировать три или четыре судна. И вот не дальше как через три месяца я буду на Занзибаре. Тут я наполню газом мой шар, и оттуда мы и устремимся…

— Мы?.. — с удивлением повторил Дик.

— Да. Неужели, друг мой, у тебя еще есть какое-нибудь возражение? Ну, говори же, — настаивал Фергюссон.

— Возражение? Их у меня целая тысяча! Начнем хотя бы с такого: скажи на милость, если ты собираешься осматривать страну, подниматься и опускаться по своему желанию, то ведь ты этого не сможешь сделать иначе, как тратя газ. До сих пор, насколько мне известно, другого способа не имелось, а это всегда и служило препятствием для долгих путешествий по воздуху.

— На это, дорогой мой Дик, я отвечу тебе одно: я не буду терять ни одного атома газа, ни одной его молекулы…

— И ты сможешь по своему желанию снижаться?

— Смогу по своему желанию снижаться.

— Как же ты это сделаешь?

— А это уж моя тайна, дорогой мой друг. Положись на меня, и пусть мой девиз «Excelsior» будет также и твоим.

— Ну, ладно. «Excelsior», так «Excelsior», — согласился охотник, ни слова не знавший по-латыни.

Но в то же время он твердо решил всеми возможными способами противодействовать отъезду своего друга. И он сделал лишь вид, что согласился с ним, чтобы было удобнее следить за тем, что будет дальше.

Самуэль же после этого разговора отправился наблюдать за приготовлениями к полету.