Пять недель на воздушном шаре

ГЛАВА XXXIV

Около трех часов утра поднялся такой сильный ветер, что для «Виктории» стало небезопасно оставаться так близко от земли. Высокие тростники, раскачиваясь, хлестали по оболочке шара и могли разорвать ее.

— Надо пускаться в путь, Дик, — сказал доктор, — нам никак нельзя оставаться здесь в таком положении.

— Как же с Джо, Самуэль?

— Уж конечно, я его не брошу, — ответил доктор, — и пусть ураган занесет нас хотя бы за сто миль на север, я все-таки вернусь. Оставаться же в данное время здесь, повторяю, очень опасно, и это может повредить и его интересам.

— Значит, вот так, без него, и лететь? — воскликнул глубоко огорченный шотландец.

— Да неужели ты думаешь, Дик, что и мое сердце не обливается кровью? Разве я не подчиняюсь самой крайней необходимости?

— Я в твоем распоряжении, — проговорил охотник. — Отправляемся же!

Но пуститься в путь было не так-то легко. Крепко засевший якорь не поддавался усилиям, а «Викторию» так сильно рвало вверх, что это создавало еще большие трудности. Кеннеди никак не удавалось освободить якорь. Ко всему этому «Виктория», вдруг вырвавшись, могла улететь прежде, чем Дик успеет взобраться в нее. Не желая подвергаться такому риску, Фергюссон заставил шотландца поскорее влезть в корзину, а затем перерубил якорный канат. «Виктория» подпрыгнула в воздух на триста футов и понеслась прямо на север. Фергюссону ничего не оставалось, как отдать шар во власть бури. Он скрестил на груди руки и погрузился в печальные размышления. Помолчав несколько минут, доктор повернулся к своему столь же безмолвному другу.

— Быть может, Дик, и вправду нам не следовало предпринимать подобное путешествие Как видно, оно выше сил человеческих, — проговорил он с тяжелым вздохом.

— А помнишь, Самуэль, всего каких-нибудь несколько дней назад мы радовались, что избежали стольких опасностей, и жали друг другу руки?

— Бедный наш Джо! — вырвалось у Фергюс-сона. — Какой он чудесный малый! Честнейший, искренний! Ослепленный в первую минуту своим богатством, как охотно он пожертвовал им! А вот теперь бедняга так далеко, и ветер с невероятной быстротой все уносит нас от него.

— Но послушай, Самуэль! Если даже допустить, что он попал к какому-нибудь племени, живущему у озера, то почему надо думать, что судьба его будет иная, чем у бывших в этих же местах до нас Денгама и Барта? Оба они ведь вернулись на родину?

— Эх, мой бедный Дик! Да ведь наш Джо не знает ни единого слова местных наречий. К тому же он один-одинешенек и без гроша. Исследователи же, о которых ты упоминаешь, приближаясь к какому-нибудь населенному месту, обыкновенно посылали заранее подарки вождям, а затем появлялись перед ними и сами, вооруженные и окруженные сильным конвоем. И при всем этом, заметь, они не могли избежать массы самых ужасных напастей. Что же после этого может ждать нашего несчастного товарища? Ужасно даже думать об этом! Мне кажется, что никогда в жизни не переживал я большего горя.

— Но, Самуэль, ведь мы вернемся же, — старался утешить доктора его друг.

— Конечно, вернемся, даже в том случае, если бы пришлось для этого бросить «Викторию». Тогда мы пешком пошли бы к озеру Чад и вступили в сношения с борнуским султаном. Я уверен, что у арабов не может быть плохих воспоминаний о побывавших у них первых европейцах.

— Самуэль, я всюду готов итти за тобой! — с жаром воскликнул охотник. — Знай, ты можешь вполне рассчитывать на меня. Лучше не вернуться домой, чем бросить Джо. Он пожертвовал собой для нас, а мы за него отдадим свою жизнь.

Такое решение несколько подбодрило их. Эта идея как бы влила в них новые силы. Тут Фергюссон предпринял все возможное, чтобы попасть в воздушное течение, которое понесло бы их обратно к озеру Чад. Но, увы, это было совершенно невыполнимо, и даже стать на якорь при таком урагане на голом месте тоже было немыслимо.

«Виктория» пронеслась над землями, населенными племенем тиббу, поднялась над горой Белад, промчалась над Джерид — дикой страной, заросшей колючим кустарником, служившей как бы преддверием Судана, — и наконец очутилась над пустыней с ее песками, изборожденными следами проходящих здесь караванов. Последние признаки растительности слились на юге с горизонтом, а вскоре промелькнул внизу и главный оазис этой части Африки, где пятьдесят колодцев осенены великолепными деревьями. Но снизиться не удалось и здесь. Дальше показалась, внеся оживление в эту пустыню, стоянка арабов, с ее пестрыми шатрами и верблюдами, вытянувшими на песке свои змеиноподобные головы. Над всем этим «Виктория» промелькнула, как падающая звезда. В течение трех часов ее умчало на целых шестьдесят миль. И Фергюссон был совершенно бессилен замедлить этот стремительный полет.

— Мы никак не можем остановиться, — проговорил доктор. — А спуститься немыслимо. Кругом не видно ни единого деревца, ни единого холмика. Неужели нам снова придется пронестись над Сахарой? Да, признаться, нам не везет!

В тот момент, когда доктор говорил это с отчаянием и даже яростью, он вдруг увидел на севере, как среди облаков пыли вздымаются пески пустыни. Очевидно, там свирепствовал смерч. И в нем, разбросанный, опрокинутый, заносимый песками, погибал караван. Глухо и ужасно стонали валявшиеся в беспорядке верблюды. Из удушливого тумана неслись крики и вопли людей. Там и сям среди хаоса пестрела яркая одежда. И над всей этой картиной разрушения ревел и завывал чудовищный вихрь…

Вскоре на глазах наших аэронавтов на совершенно гладкой до этого песчаной равнине вырос колеблющийся холм — огромная могила погибшего каравана.

Доктор и Кеннеди, бледные, смотрели на страшное зрелище. Они ничего не могли поделать со своим шаром. Под влиянием смерча «Виктория» закружилась со страшной быстротой, и расширение газа не оказывало на нее ни малейшего влияния. Корзину бросало во все стороны. Инструменты, висевшие под тентом, с силой ударялись друг о друга, трубки змеевика сгибались, готовые каждую секунду лопнуть, а ящики от воды с грохотом перекатывались с места на место. Фергюссон и Кеннеди на расстоянии двух футов не слышали друг друга. Судорожно вцепившись в веревки снастей, они старались противостоять бешенству урагана.

Кеннеди, с растрепанными волосами, молча смотрел в одну точку. К доктору среди опасностей вернулось обычное его мужество, и на его лице нельзя было прочесть никаких переживаний даже тогда, когда «Виктория» вдруг замерла на месте. Северный ветер взял верх и с не меньшей быстротой помчал «Викторию» обратно по ее утреннему пути.

Пустыня, плоская и ровная несколько часов назад, теперь походила на взволнованное после бури море. Здесь и там возвышались холмы песка. Ветер не ослабевал, и «Виктория» все мчалась в воздушном пространстве. Но мчалась она в несколько другом направлении, чем то, по которому наши аэронавты неслись утром, и поэтому в девять часов вечера вместо берегов озера Чад перед их глазами была все еще пустыня.

Кеннеди обратил на это внимание своего друга.

— Это не так важно, — ответил тот, — лишь бы нам вернуться на юг. Если на пути попадутся города Вуди или Кука, я без колебания остановлюсь в них.

— Ну, раз ты доволен направлением ветра, то и я ничего не имею против. Только одного я жажду: чтобы нам не пришлось переправляться через пустыню, подобно тем несчастным арабам. То, что мы видели с тобой, Самуэль, просто ужасно.

— И представь себе, Дик, это случается далеко не редко. Переходы через пустыню вообще гораздо опаснее, чем через океан. Пустыня заключает в себе все опасности моря, вплоть до возможности в ней утонуть, прибавляя к этому еще невыносимую усталость и всяческие лишения.

— Мне кажется, что ветер стихает, — заметил Кеннеди, — песчаная пыль не так уж густа, волны песка становятся меньше, горизонт светлеет.

— Тем лучше! А теперь надо вооружиться подзорной трубой и внимательно следить за тем, что может показаться на горизонте.

— Это уж я беру на себя, Самуэль, и, поверь, не премину тотчас же сообщить тебе о первом показавшемся дереве.

И Кеннеди, с подзорной трубой в руках, занял наблюдательный пост в передней части корзины.