Пять недель на воздушном шаре

ГЛАВА XXVI

Накануне «Виктория» не пролетела и десяти миль, а между тем, для того чтобы держаться в воздухе, было истрачено сто шестьдесят два кубических фута газа. Утром Фергюссон дал сигнал к отправлению.

— Горелка будет действовать еще в течение шести часов, — объявил он. — Если за это время мы не найдем какого-нибудь источника или колодца, совершенно неизвестно, что с нами будет.

— Что-то сегодня утром маловато ветра, сэр, — проговорил Джо. — Но, быть может, он еще задует, — прибавил он, заметя на лице доктора печаль, которую тот даже и не пытался скрыть.

Напрасные надежды! В воздухе стоял тот штиль, который порой надолго приковывает к одному месту суда в тропических морях. Жара делалась невыносимой. Термометр в тени, под тентом, показывал сорок пять градусов.

Джо и Кеннеди, растянувшись рядом, пытались если не спать, то хоть забыться. Вынужденное бездействие делало положение еще более тяжким, как всегда, когда человек не может забыться в работе. Муки жажды стали чувствоваться очень сильно. Водка не только не облегчала их, но делала их еще более жгучими, оправдывая свое название «тигрового молока», данное ей африканскими жителями. Оставалось всего-навсего около двух пинт тепловатой воды. Все три аэронавта с жадностью смотрели на эти столь драгоценные капли, но ни один из них не решался даже омочить ими губы. Что такое две пинты воды в пустыне!

В это время доктор Фергюссон, погруженный в свои думы, спрашивал себя, благоразумно ли он поступил. Не лучше ли было, вместо того чтобы напрасно держаться в воздухе, эту самую воду, потраченную на добывание водорода, сохранить для питья? Правда, они продвинулись немного, но что, в сущности, от этого выиграли? Если бы в конце концов поднялся ветер, да еще восточный, то, пожалуй, там, позади, он был бы даже сильнее, чем здесь. Но, конечно, надежда побуждала Фергюссона двигаться вперед. И вот из-за этого без всякой пользы израсходовано два галлона драгоценной воды, которой хватило бы на целых девять дней стоянки в пустыне. А каких только перемен не могло произойти за эти дни!

Быть может, также было бы лучше при подъеме, для того чтобы сохранить воду, выбросить балласт. Но тогда при спуске пришлось бы пожертвовать газом. А можно ли было это делать, раз газ является как бы кровью «Виктории», ее жизнью?.. Бесконечное количество подобных мыслей кружилось в мозгу Фергюссона.

— Ну, надо сделать последнее усилие, — сказал он себе часов в десять утра. — Надо еще раз попытаться найти воздушное течение, которое могло бы понести нас. Рискнем последним!

И в то время как его товарищи дремали, он довел до высокой температуры газ в оболочке шара, и «Виктория», увеличившись в объеме, поднялась так же отвесно, как падали полуденные лучи солнца. Но доктор тщетно искал, начиная от высоты ста футов до пяти тысяч, хотя бы самого слабого воздушного течения, — полнейшая тишина царила везде, до самых верхних границ атмосферы.

Наконец вода, дававшая водород, иссякла, и горелка погасла. Бунзеновская батарея перестала действовать, и «Виктория», съежившись, мало-помалу опустилась на песок в том месте, где еще сохранился след от ее корзины.

Был полдень. По вычислениям оказалось, что они находятся на 19°35′ долготы и 6°51′ широты, приблизительно в пятистах милях от озера Чад и более чем в четырехстах милях от западного побережья Африки.

Когда корзина «Виктории» коснулась земли, Дик и Джо очнулись от своего тяжкого забытья.

— Мы останавливаемся? — спросил шотландец.

— Да, приходится, — ответил Фергюссон.

Его товарищи прекрасно поняли, что он хотел этим сказать. Местность, все время понижавшаяся, была здесь на уровне моря, поэтому шар сохранял полное равновесие и неподвижность.

Вес аэронавтов был возмещен песком, и они сошли на землю. Погруженные в свои мысли, они за несколько часов не обменялись друг с другом ни словом. Джо занялся приготовлением ужина, состоявшего из сухарей и пеммикана, но аэронавты едва притронулись к нему. Глоток горячей воды завершил эту печальную трапезу. Ночью никто не нес вахты, но никто и не сомкнул глаз. Духота была невыносимая. Оставалось всего полпинты воды. Доктор приберегал ее на крайний случай, и было решено не трогать ее до последней возможности.

— Я задыхаюсь! — крикнул вскоре Джо. — Как будто стало еще жарче. Ну, и неудивительно, — прибавил он, взглянув на термометр, — ведь целых шестьдесят градусов.

— А песок жжет так, словно он побывал в печке, — отозвался охотник. — И ни единого облачка на этом раскаленном небе! Просто с ума сойти можно!

— Не будем отчаиваться, — проговорил Фергюссон. — Под этими широтами после такой сильной жары неизбежно проносятся бури, и налетают они с невероятной быстротой. Несмотря на всю эту угнетающую нас ясность неба, огромные перемены могут произойти в какой-нибудь час.

— Да помилуй, Самуэль, были бы хоть какие-нибудь признаки этого! — возразил Кеннеди.

— Ну, что же, — отозвался доктор, — мне и кажется, что барометр имеет склонность к тому, чтобы упасть.

— Ах, Самуэль! Если б это и вправду было так! А то ведь мы прикованы к земле, как птица с поломанными крыльями.

— С той только разницей, дорогой Дик, что наши-то крылья в целости, и я надеюсь еще ими попользоваться.

— Ах, ветра бы нам, ветра! — воскликнул Джо. — Пусть бы он донес нас до ручейка, до колодца: нам больше ничего и не надо! Ведь съестных припасов у нас достаточно, и с водой мы могли бы, не печалясь, выжидать ветра хотя бы и месяц. Но жажда — это жестокая вещь.

Действительно, жажда и пустыня, находящаяся все время перед глазами, действовали самым подавляющим образом. Взору совершенно не на чем было остановиться: не только холмика, но даже камня не виднелось кругом. Эти безбрежные, ровные пески вызывали отвращение и доводили до болезненного состояния, носящего название «болезнь пустыни». Невозмутимая голубизна неба и желтизна бесконечных песков в конце концов наводили ужас. Казалось, сам знойный воздух дрожит над раскаленной добела печью. Царящая вокруг ничем не нарушаемая тишина приводила в отчаяние; уже не верилось, что все это может смениться чем-либо другим…

Наши несчастные аэронавты, лишенные в эту невыносимую жару воды, начали испытывать приступы галлюцинаций, глаза их широко раскрылись и стали мутными.

С наступлением ночи Фергюссон решил быстрой ходьбой побороть это внушающее тревогу состояние. Он намерен был походить несколько часов по песчаной равнине не в поисках чего-либо, а просто чтобы подвигаться.

— Пойдемте со мной, — уговаривал он своих спутников. — Поверьте мне, это принесет вам пользу.

Для меня это невозможно, — ответил Кеннеди, — я не в силах сделать и шага.

— А я предпочитаю все-таки спать, — заявил Джо.

— Но сон и прострация могут быть гибельны для вас, друзья мои. Надо бороться с апатией. Ну, идемте же!

Но уговорить их доктору так и не удалось, и он отправился один. Ночь была звездная, словно прозрачная. Фергюссон ослабел, и в начале итти было тяжело — он отвык ходить. Но вскоре он почувствовал, что движение приносит ему пользу. Он прошел на запад несколько миль, и бодрость уже начала было возвращаться к нему, как вдруг у него закружилась голова. Ему показалось, что под его ногами раскрылась пропасть, колени подгибались, безбрежная пустыня наводила ужас, «Виктории» в ночной тьме совсем не было видно… И вот Фергюссон, этот отважный, невозмутимый путешественник, был охвачен непреодолимым страхом. Он хотел было итти назад, но не смог; стал кричать, — на его крик не отзывалось даже эхо, и его голос затерялся в пространстве, как камень, упавший в бездонную пропасть. Один среди бесконечной пустыни, Фергюссон опустился на песок и потерял сознание…

В полночь он очнулся на руках своего верного Джо. Славный малый, начав беспокоиться, бросился разыскивать доктора по его следам, ясно отпечатавшимся на песке, и нашел его в обмороке.

— Что это с вами случилось, сэр? — с тревогой спросил он, видя, что доктор приходит в себя.

— Ничего, милый Джо. Минутная слабость, вот и все.

— Конечно, сэр, это пустяки, но все*таки поднимайтесь, обопритесь на меня, и идемте к «Виктории».

Доктор, опираясь на руку Джо, пошел обратно по видневшимся на песке следам.

— Как хотите, сэр, а это было неосторожно с вашей стороны. Нельзя так рисковать, — начал Джо. — Вас, пожалуй, могли и ограбить, — прибавил он шутя. — Но давайте поговорим серьезно.

— Говори, я тебя слушаю.

— Нам непременно надо что-нибудь предпринять. Такое положение может продолжаться всего каких-нибудь несколько дней, а там, если не подует ветер, мы погибли.

Доктор ничего не ответил.

— Естественно, чтобы кто-нибудь пожертвовал собой для общего блага, — продолжал Джо. — И естественно, я должен это сделать.

— Что ты хочешь сказать? У тебя есть какой-нибудь план?

— План мой очень прост: я забираю с собой часть съестных припасов и иду прямо вперед, пока куда-нибудь не дойду, что должно же когда-нибудь случиться. Если же в это время подует благоприятный ветер, вы полетите, не дожидаясь меня. А если я дойду до какого-нибудь селения, то с помощью нескольких арабских слов, которые вы мне напишете на бумажке, сумею заставить себя понять и тут или смогу доставить вам помощь, или уж придется пожертвовать собственной шкурой. Как вы находите мой план?

— Он безумен, Джо, но делает честь твоему благородному, отважному сердцу. Конечно, это невозможно, и ты не покинешь нас.

— Но надо же, сэр, в конце концов попытаться что-нибудь предпринять. Вам же это нисколько не может повредить, так как, повторяю, дожидаться меня не надо, а у меня, возможно, что-нибудь да и выйдет.

— Нет, Джо, нет! Мы не расстанемся, это еще прибавило бы нам горя. Итак, покоримся судьбе и будем ждать…

— Пусть будет по-вашему, сэр, но предупреждаю: я даю вам день и больше ждать не буду. Сегодня воскресенье, или, вернее, понедельник, ибо уже час… Так вот, если во вторник мы не двинемся, я отправлюсь, — и решил я это бесповоротно.

Доктор ничего не ответил. Вскоре они подошли к «Виктории» и улеглись в корзине рядом с Кеннеди. Тот не проронил ни слова, хотя и не спал.