Сдавайся

Глава 15

В другой жизни я бы наверняка могла стать пловчихой. Моей скорости мог бы позавидовать любой титулованный пловец. Но в этой я обыкновенная слабачка. Стоило мне только осознать в какой воде я нахожусь, как меня накрывает паникой. Я не плаваю в озерах, какими бы прекрасными они ни были. Мне нужна прозрачная голубая морская вода, а не эта темная мерзость! Но это оказывается не самой большой проблемой.

Когда моей ноги касается что-то слизкое, я окончательно впадаю в истерику. От собственного крика глохнут уши. Где-то на задворках сознания понимаю, что не только барахтаюсь как сумасшедшая, заглатывая мерзкую воду, но и тупо тону. Мне не хватает воздуха и конечности словно не мои. Я их не чувствую! Только сейчас понимаю, что идиотский сон не такой уж и страшный по сравнению с тем, что я умру в этом долбаном озере.

— Угомонись!

Когда меня касается не что-то мерзкое слизкое, а теплая рука, до моего затуманенного сознания доходит, что у меня нет слуховых галлюцинаций. Голос принадлежит Крапивину. Однако, несмотря на его присутствие рядом со мной, это не меняет ситуацию. Я продолжаю непроизвольно дергаться и орать как резаная.

— Я тебе на хрен конечности оторву, если не перестанешь барахтаться как припадочная, — почему-то я не сомневаюсь, что он так сделает. — Успокойся и положи мне на плечи свои долбаные руки.

Закрываю глаза, вцепившись в Крапивина. Только не смотреть на воду! Кажется, проходит целая вечность прежде чем вновь слышу его голос.

— Отцепись от меня, пиявка. Мы уже на берегу.

Открываю глаза и взгляд тут же попадает на мерзкую черную воду. Снова начинается паника, но мне удается ее сдержать, потому что я чувствую не только дно, но и собственные ноги. В буквальном смысле вылетаю из воды.

Усаживаюсь на плед и оборачиваюсь полотенцем. И тут до меня доходит. Мне помог этот козел. Не какой-нибудь из охранников, смотрящих на меня как на сумасшедшую, а он сам. Да, теоретически Крапивин и есть виновник сложившейся ситуации, но он мог этого не делать.

Перевожу на него взгляд и офигеваю. Теперь понятно, почему он грозил оторвать мне руки. Я его всего исполосовала ногтями. Вся грудь и шея в розовых отметинах после моих ногтей. И еще одна на щеке. Охренеть.

— Паршивка ядовитая, — еле слышно произносит он, осматривая свое тело. Это он еще морду не видел.

— Дядь, Ярик. Не переживайте, полосатый цвет вам к лицу.

Вот теперь я понимаю, что такое говорящий взгляд. Он меня мысленно четвертовал и закопал. А мне вдруг становится хорошо от осознания, что что-то может вывести его из себя.

— Что-то вы долго свою гостью спасали.

— Я так охренел после святого Самсона, что не догадался быть прекрасным рыцарем и сразу спасти принцессу в истерическом припадке. Извиняй.

— Извиняю.

— Утоли мое любопытство. Что такое ты там увидела, что вся страна в курсе твоей истерики?

— Ничего. Я не купаюсь в озерах. Вода темная и страшная. В общем, у меня… у меня была… атаческая паника.

— Атаческая паника?

— Ага.

— Я был уверен, что после того, как ты меня отпела святым Самсоном, меня уже ничем не удивить. Ан нет, атаческая паника.

— Это вообще-то серьезная проблема.

— Ну, конечно. Атаческая паника она такая, — не скрывая сарказма выдает Крапивин. И, как назло, поднимает свою руку и мой взгляд снова попадает на его шрам. Фу, фу, фу. Изыди! — Хотя я всегда думал, что это зовется панической атакой, но тебе виднее, — ну, подумаешь, чуть-чуть слова перевернула. — Кстати, ты нарушила мой покой. В мои планы не входил заплыв после заплыва.

— Ну, извините, дядя Ярик. Вам полезно поплавать, а то сиськи как у меня. А надо бы побольше.

— Не пойму, то ли комплимент сделала, то ли обосрала.

— Разумеется, второе.

— Будешь продолжать так себя вести, каждый раз будешь плескаться в озере.

— Я туда больше не пойду.

— Дядя Ярик занесет.

— Спину не надорвете в вашем-то возрасте?

То, что я перебарщиваю, осознаю по взгляду Крапивина. Сейчас реально занесет и бросит в воду. Но я ошибаюсь. И, честно говоря, лучше бы бросил в воду, чем это. Еще и охрану как специально типа освободил.

— Ты оглохла? Я сказал, подойти ко мне и намазать меня кремом.

— У меня руки не стерильные. Дядь Ярик, может не надо?

— Надо, Софочка, надо.

А ведь дала себе обещание молчать и не подпитывать его своими эмоциями, но делаю все наоборот. Редкостная идиотка. Промолчи я вовремя, сейчас бы не терпела эту экзекуцию.

Выдавливаю крем на руку и нехотя, но все же протягиваю ладони к его спине. Ощущения странные. За двадцать лет я никогда не трогала вот так ни одного парня. Дальше обмена слюной ни с кем не заходило. Мне бы хотелось испытывать такие же неприятные ощущения, как и при поцелуях, но никакой брезгливости и желания скорее помыть руку — нет. Да и чего себя-то обманывать. Тело у него красивое, такое трогать приятно. А вот отметины на плечах нет. Блин, я бы точно за такое прибила.

Как только я заканчиваю размазывать крем, сразу порываюсь вернуться на плед, завернувшись в «спасательный круг» под названием полотенце, но Крапивин ловит меня за запястье.

— Куда собралась?

— Хорошо бы домой, но на плед.

— Только после того, как намажешь меня всего, — это он намекает на то, что я должна мазать ему грудь?

— А сами с передом не справитесь?

— Зачем, когда есть ты?

Я понимаю, почему он это делает. У всего есть последствия. Если бы не мой язык, сейчас бы я тихо делала вид, что спала, придумывая, как и когда растворить снотворное.

— Нет. Ты делаешь это не в качестве наказания за царапины или за то, что говоришь то, чтобы вывести меня из себя, — поднимаю взгляд на его лицо. — И молчание тебе не поможет. Если я захочу, а я захочу, потому что мне это нравится, ты будешь делать то, что выведет тебя на эмоции.

Сволочь. Сейчас бы взять что-нибудь потяжелее да огреть по башке.

— Кадило достать?

— Чё?

— Ну, ты же хочешь дать мне чем-нибудь по голове. После того, как ты меня отпела святым Самсоном, надо иметь все церковные атрибуты, — не хочу знать, как он это делает. Не хочу! — Да у тебя все на лице написано. Несмотря на то, что твой возраст является недостатком в нашем с тобой общении, в данном случае это твое преимущество. Взрослая умная женщина будет вести себя сдержаннее и у нее это будет выходить куда искуснее. Ты же, несмотря на то, что пытаешься себя остановить, не получается. Молодость она такая. В этом есть своя прелесть.

И только выслушав его речь, до меня доходит.

— Это мой возраст является недостатком?

— В нашем случае, да. Никогда не понимал прикола взрослым мужикам жениться на малолетках. С вами совершенно не о чем поговорить. Но в тебе что-то есть.

— Ой, дядь Ярик, если следовать вашей логики, то вам надо старуху в жены. Такого задр… задрапированного в занудство и ОКР мужика вытерпит точно такая же чокнутая бабка.

— У меня нет ОКР.

— Да ладно? Проверим, когда я на кухонных ящиках оставлю отпечатки пальцев.

— Любовь к чистоте не признак патологии.

— Ага, угу. Бабке вашей будете втирать. А нормальным мужикам есть о чем поговорить с малолеткой.

— Нормальный это твой отец, который выбрал твою мать в качестве жены, когда годился ей в отцы?

— Не смей трогать ни моего папу, ни маму. Понял?

— Ой, какие мы грозные, когда трогают родителей. Правильно, родители это святое.

Ничего не отвечаю. Молча выдавливаю крем на руку и кидаю упаковку на плед. И все. Ступор. Ну что ж так тяжело-то? Это просто тело! Ладно, кого я обманываю. Это не просто тело. Во-первых, это его тело. Во-вторых, только люди, находящиеся в отношениях мажут друг друга спереди. Это… это… ненормально.

— Утоли мое любопытство. Когда дело дойдет до секса, ты гондон так же долго будешь натягивать? — это происки моей разгулявшейся фантазии или он действительно сейчас это сказал?!

— Что?

— Мажь меня, София Вячеславовна. Вот что.

Даже если мне это не показалось, ступать на скользкую дорожку, продолжая эту тему — слишком опасно.

Невероятными усилиями заставляю себя прикоснуться к его телу. Чувство такое, что ладони обдает кипятком. Надо абстрагироваться, но не получается. Лицо моментально заливается удушающим румянцем, стоит мне только начать размазывать крем. Жаль. Очень жаль, что тело у него твердое. Так и вижу, как он упивается моим смущением. Мне не нравится происходящее. Но еще больше мне не нравится то, как он на меня смотрит. Мне не нужно задирать голову на его лицо, чтобы понять куда он пялится.

Я никогда не стеснялась своего тела, но сейчас мне дико неловко от того, что я в купальнике при нем. При мужике, который не стесняется рассматривать меня, точнее мою грудь. Чувство такое, что он меня препарирует взглядом. Я сейчас к чертовой матери сгорю!

— Достаточно.

Резко отрываю ладони от его кожи и иду к воде, чтобы демонстративно отмыть руки. Задеть. Как же мне хоть чем-нибудь хочется его задеть!

В таком состоянии есть только один плюс. Теперь я точно позорно не засну. На этом они заканчиваются. Стоит только вернуться к пледу, как по самодовольной улыбке чистюли и крему в его руках, я осознаю, что он задумал.

— Поворачивайся.

— Я сама.

— Нет. Не дотянешься. Поворачивайся, если не хочешь, чтобы я сделал тебе неприятно.

Ну, почему я на это ведусь? Ведь он не сделает мне ничего плохого в классическом смысле слова. Теперь я это точно знаю. И тут же одергиваю себя. Этот фантазер заставит меня сделать что-нибудь такое, что выведет меня из себя больше, чем угроза физической расправы или изнасилования. Нехотя поворачиваюсь к нему спиной.

Он кладет ладонь на мою разгоряченную кожу и… ни хрена это не втирание крема от солнца. Пытаюсь абстрагироваться и представить что-нибудь мерзкое, но не получается. Этот паршивец медленно, скользящими движениями руки ведет по лопаткам и принимается водить пальцами по позвонкам. Только хочу сказать что-нибудь едкое, как его рука перемещается на поясницу. На черта он это делает?

Хуже всего то, что я не испытываю от этих касаний ничего неприятного. Еще хуже — мне они нравятся. Ощущение, что эта сволочь знает, где надо погладить, чтобы испытать блаженное ощущение как при массаже. Все заготовленные гневные слова застревают в горле, когда его ладони перемещаются на талию, а затем живот. А вот это уже…

Подавляю в себе желание хорошенько треснуть его по руке. Вместо этого резко дергаюсь, ступая вперед.

— Это я и сама могу.

Не вижу его выражения лица, но уверена на сто процентов, что он улыбается мне вслед. Вернувшись к пледу, я тянусь за платьем и быстро надеваю его.

В очередной раз даю себе установку не вестись на его провокации и не смотреть! Последнее удается с трудом. Учитывая, что заняться тут нечем, взгляд то и дело косится в его сторону. Не знаю, сколько мы так сидим в полном молчании, но я ловлю себя на мысли, что мне нравится то, что я вижу.

Наверное, я гребаная извращенка, но мужик, читающий бумажную книгу, это… сексуально, что ли.

— Что, Софочка? — а действительно что?! — Трусы уже мокрые? — вот же мудак.

— Нет, дядь Ярик. Уже высохли.

Утыкаюсь взглядом в собственные колени от греха подальше. Не знаю сколько проходит времени. По ощущениям вечность. Сбегать даже и не думаю. За мной следит охрана так, что шансов не остается. Мне даже осквернить куст нормально не удается.

И чтобы хоть чем-то себя занять, я принимаюсь готовить. Надо отдать должное этому мужику. У него порядок во всем. С таким ехать на природу одно удовольствие. Он даже подумал о складном столе. И стоило мне только подумать о Крапивине, как я тут же ощущаю его присутствие в непосредственной близости.

Он стоит почти впритык ко мне. И хоть меня не касается, но находится так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Продолжаю резать овощи, как будто ничего не происходит, но выходит у меня это с трудом. Что ему от меня надо?!

За своими раздумьями не сразу осознаю, что Крапивин подается ко мне, накрывает своей ладонью мою руку, держащую нож, и намеренно касается своей грудью моей спины. И ладно бы это какое-то мгновение. Он задерживается в такой позе несколько долбаных секунд во время которых я забываю, что такое дышать. А затем проводит кончиком своего носа по моему виску.