Сдавайся

Глава 54

Всего три месяца жизни вне дома, в котором я провела всю свою жизнь, а чувство такое, что не была здесь вечность. Вроде мое, но уже и… не мое. Странные ощущения. Несмотря на хорошее настроение, становится чуточку грустно. В доме Крапивина, в котором я бываю редко из-за расстояния до университета, я чувствую, черт возьми, больше трепета. Наверное, так не должно быть, учитывая, как началось времяпровождение в его доме.

Наверное, так и стояла бы, рассматривая украшенный вход новогодними гирляндами, если бы мне в плечо не прилетел снежок. Только занятые руки не дают мне ответить от души младшенькому.

— Что за криповый шарф? Ты как из хоррора вылезла. А шапка? Ты же их никогда не носила. Полный кринж.

Ей-Богу, были бы свободны руки, вмазала бы. У меня два вопроса к самой себе. Когда я стала, как папа, ненавидящей, как и он, молодежный сленг, хотя всегда с радостью им пользовалась, чтобы его подстебывать И второй не менее животрепещущий вопрос: это все результат крайне тесного общения с занудным гением? А одежда?

Если проанализировать, шапку я и вправду никогда не носила по доброй воле. Одеваться по погоде, а не как жертва будущего пиелонефрита, я начала аккурат после болезни, которую я, конечно же, подхватила после мимолетного заплыва. Все дело в тяжело перенесенной болезни или в том, что я просто перенимаю все от Крапивина?

— Кринж — это твое отражение в зеркале. Милый олень, тебе идет, — не скрывая сарказма выдаю я, обводя взглядом фигурку сохатого. — Что ты такого натворил, что с утра пораньше украшаешь дом?

— Училка поймала нас с сигаретами. Предков вызывала.

— И?

— И мама папе не сказала, взамен я украшаю все и делаю вид, что мне это нравится.

— Ой, бедненький ты мой.

— В точку. Скоро им и стану.

— В смысле?

— Мне кажется, мама беременна, — это что еще за фигня?! — Вот и у меня был такой же фейс, когда я это узнал.

— С чего ты решил?

— Сам слышал. Она так и сказала папе «когда родится маленький, тогда ты снова станешь душкой».

— А то ты не знаешь, что мама любит прикалываться.

— Это да, но тон у нее был серьезный. Да и она ест много. Я вчера вечером спустился похавать, а она на кухне разделывает селедку. Я потянулся за кусочком, а она меня ударила по руке со словами: «это мое».

— Потому что твой кусочек — это целая, нафиг, сельдь. Она просто чистила ее для себя, а не для такого вандала как ты, вот и шибанула по твоим клешням.

— Ну, раньше-то не била, а делилась.

— Она просто любит рыбу. Не паникуй.

Мой братец на удивление услужливо открывает мне дверь, сам остается разбираться с оленем. Не сказать, что новость о возможной маминой беременности меня расстроила, но могу себе признаться в том, что я хочу быть единственной дочкой.

У кухни стопорюсь. На носу двадцатиоднолетие, а я по-прежнему хочу подслушивать, как Саша. Благо, что без стакана.

— Ты давно заглядывала в холодильник? — недовольно бросает папа

— Только что. А что?

— Тебя там ничего не смутило?

— Смутило, что мало еды и нет селедки. А тебя что? — О Господи, реально беременная?!

— Две банки просроченной сметаны на четыре дня. И упаковка сыра на целый месяц. Может, пора избавиться от них?

— Положи обратно. Саша съест. В смысле я сделаю ему ленивый хачапури.

— Саша?

— Ну не ты же, раз увидел, что они просрочены. Тебе я приготовлю что-нибудь, о чем ты не в курсе.

— Наташа, твою мать. Как давно мы едим просрочку?

— Всегда. Так делают все нормальные люди. Просто кто-то в этом признается, а кто-то нет.

— Чего еще я не знаю?

— Ты знаешь все. Просто бесишься от того, что все идет не по твоим планам. И хочешь хоть к чему-нибудь придраться, чтобы выплеснуть свой негатив. Тебе не кажется, что пора это прекращать? Мое терпение уже висит на сопле.

— Всем привет, — вхожу в кухню с улыбкой на лице. Целую маму в щеку. Папу… не решаюсь. Хоть и хочу, но смотрит он на меня волком. Спит и видит, что я вернулась насовсем. А вот и фигушки.

Ставлю упаковку с булочками на стол и… стопорюсь. Наидебильнейшая ситуация. Все всё знают и никто об этом не говорит.

— С праздником, папочка, — нарушаю затянувшееся молчание и все же тянусь к нему на носочках и целую в щеку.

— С каким?

— С международным мужским днем.

— Ты головой ударилась, доченька? Сегодня девятнадцатое ноября, а не двадцать третье февраля.

— Я в курсе. Это и есть международный мужской день. Погугли на досуге, — протягиваю ему упакованную в подарочную бумагу туалетную воду, — перевожу взгляд на маму. Не знаю, что я хочу увидеть сейчас в ее взгляде. Одобрение, наверное.

Порой бесит, что она не пристает ко мне и не расспрашивает про Крапивина.

— Ты только за этим пришла? — так и хочется топнуть ногой. Ну, почему он такой упертый?

— А почему нет? — как можно беззаботнее произношу я. — Сегодня поздравляют своих любимых мужчин, — блин, ну как так получается?! Хочу, как лучше, а получается, как всегда. При слове «мужчин» у папы в буквальном смысле дергается глаз. — Еще я принесла булочки со сливками собственного приготовления, — уверенно вру я, пытаясь перевести тему.

— Ты поправилась, — обводит меня придирчивым взглядом. Это что еще за намеки?

— Конечно, поправилась. Уже как полтора месяца. Ты забыл?

— Я имею в виду набрала вес.

— Да, после болезни появился аппетит. Сметаю все подряд. Но мне говорят, что мне идет.

— Ты не знаешь прописную истину? Набирают вес после свадьбы, а не до. Я надеюсь, ты не беременна, — хмурится он.

— Откуда, папочка? Я же ни с кем не встречаюсь, — произношу со всем ехидством в голосе, на которое только способна.

— Будешь есть булки, скоро в дверь не влезешь, — парирует в ответ, потянувшись за булочкой. — Покупные, — недовольно бросает папа, направляясь к выходу.

— Мам, я правда поправилась?

— Нет. Он просто бесится, что все идет не по его плану, поэтому задевает тебя хоть чем-то, чтобы сделать тебе неприятно. Ты взбесишься, испортишь себе настроение, в ответ попортишь нервы своему «ни с кем не встречаюсь», вы поругаетесь, а твой папа будет только рад. Так что не бери в голову.

Спокойствие мамы начинает раздражать, как собственно и недовольство папы.

— Почему ты такая спокойная? И почему не пристаешь ко мне с расспросами?

— А зачем мне к тебе приставать, если ты не хочешь об этом говорить? У тебя есть язык, которым ты нас успешно доставала с папой с младенчества. Сейчас ничего не изменилось, он у тебя рабочий. Когда ты хотела говорить, ты трещала без умолку. Значит, сейчас не хочешь. А мне достаточно того, что я знаю, что у тебя все хорошо, — вот так просто? — Отпразднуем новый год вместе? В смысле не вчетвером, а впятером.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Начинать новый год с убийства — так себе затея.

— Не будет никакого убийства. Максимум папа подложит петарду под задницу твоему «ни с кем не встречаюсь», — сказать, что я в ахере — ничего не сказать. — Да шучу я. Нужен просто элемент внезапности, понимаешь?

— Петарда в жопу — это вот прям очень внезапно, мама. Я, конечно, мечтаю увидеть Крапивина не самоуверенным всезнайкой гением, у которого всегда все под контролем, но не с разорванным очком.

Вот уж никогда бы ни подумала, что смогу как припадочная хохотать над такой ерундой на пару с мамой.

— Я имела в виду элемент внезапности в другом: мы поедем в какой-нибудь отель на новый год и там типа внезапно встретимся с вами. Встречаться в чьем-то доме — заранее неравные условия, чреватые последствиями. А так, территория ничья, алкоголь и чуточку новогоднего волшебства.

— И петарду заранее никто не купит.

— Точно. Я просмотрю какое-нибудь место.

— Можно попробовать. Мам, можно вопрос?

— Жги.

— Ты случайно не беременна?

— Случайно нет. А ты?

— Нет, конечно. Я же на таблетках. Я, в отличие от некоторых дур, принимаю все как надо и бездумно не залечу.

— Я тоже.

— На таблетках?

— Дура. Забеременела тобой, когда была на таблетках.

— Я не имела в виду… блин! — ладно, судя по выражению лица, мама не обиделась Улыбаясь отпивает кофе. — У него сегодня день рождения, — зачем-то произношу я. Скорее всего, чтобы перекрыть этот разговор.

— Твой папа не переживет, что он родился в день мужчин. Ну и что подаришь? Себя?

— Типа того. Он давно хотел, чтобы я сыграла на пианино. Все не получалось. Я вот думаю, может, я для этого мучила это никому ненужное занятие?

— Может.

Видимо, я не очень хороший человек, раз не задумываясь пользуюсь информацией о беременности мамы недостоверно. На нетерпеливые Сашины взгляды с неозвученным вопросом, я сообщаю с прискорбным выражением лица:

— Беременна. Поэтому будь мужиком. Попробуй что-нибудь приготовить, а не только жрать, как свинья. Сделай ей приятно. Массаж, например. Она обожает, когда копошатся в волосах. Проберись, в конце концов. Да, блин, будь паинькой. Беременность в сорок три, это тебе не в двадцать три. Все, будь паинькой.

Нагло ли с моей стороны покупать подарок для Крапивина за его деньги? Да. Но покупать фортепиано за папины — было бы еще хуже. Остается только попросить у кого-то другого. Пожалею ли я? Возможно, но только если об этом узнает сам Крапивин.

— Ты только не говори, что я у тебя одолжила деньги. Окей? — перевожу взгляд на Матвея. — Я тебе потом отдам. Частями.

— А ты уверена, что его прекрасному началу не помешает эта бандура? Ну типа пылесборник? — проводит рукой по клавишам.

— Ну может, и помешает, но почти уверена, что ему понравится. Он сам хотел. Давно.

— Понял. Сначала он тебя на нем отлижет, потом вы потрахаетесь. Что-то в этом определенно есть. Бабки не отдавай. Я вам его дарю в качестве свадебного подарка, — придурок. Одно не понятно, как антипод Крапивин имеет такого друга? Хотя, мы с ним тоже противоположности, по сути.

— Оставь свои влажные фантазии при себе. Я купила его, чтобы на нем играть.

— Серьезно?

— Естественно.

— Тогда хер вам, а не подарок. Бабки потом верни.

— Пренепременно.

— Я пошутил. Можешь не возвращать, но ты подумай, а точно ли он хотел, чтобы ты на нем сыграла, а не кое-что другое. Р, детка.

— Чего?

— Р — разнообразие. Так, все, примерно через час он будет здесь. Так что, я сматываю удочки. Ну и да, удачи вам, счастья, взаимной поддержки в старости. А, ну детей типа, ну и бла-бла-бла. Все вроде.

— Ага, спасибо.

Как завороженная смотрю на фортепиано и… начинаю сомневаться. А вдруг это действительно сексуальная фантазия Крапивина и ему плевать на мою игру? Если проанализировать наш секс, то кто-то из нас точно любит странные поверхности. Только кто — не пойму. Как-то просто… само получается.

Когда я понимаю, что окончательно долбанулась? Когда зачем-то протираю фортепиано хлоргексидином. Нет, ну мало ли.

Встречаю Крапивина в белом атласном платье, выгодно подчеркивающим мои достоинства. Он обводит взглядом мою фигуру и вроде бы вижу в его глазах одобрение, возможно, и желание, но чем-то он однозначно не доволен.

— С днем рождения, — тянусь к нему на носочках и целую в губы.

— Здесь пахнет.

— Я приготовила ужин.

— Парфюмом. Не моим. Матвеевским, — о, Господи… — Что он здесь делал?

— Пришел поздравить тебя с днем рождения, а тебя не оказалось, — ничуть не задумываясь, вру я. — Кстати, чтобы не пахло, я могу разбить тебе нос и повредить твои обонятельные рецепторы. Хочешь? Ну вот раз не хочешь, не душни. Пойдем, у меня для тебя сюрприз, — беру его за руку, но Крапивин стопорится.

— Сонь…

— Пожалуйста, можно хоть раз без занудства? Я хочу сделать тебе приятно. Не порти мне, пожалуйста, момент. Пойдем.

Оказавшись у пианино, Крапивин удивленно смотрит на него и… молчит.

— Ты хотел, чтобы я пришла в твой ресторан в белом платье и сыграла тебе. Я немножко припозднилась и решила поменять сценарий. Потому что хотела, чтобы мы были без посторонних людей.

Подталкиваю его в кресло, сама усаживаюсь за пианино и начинаю играть. Волнения за свои навыки — нет. А вот из-за реакций именинника — есть. Не припомню, когда в принципе испытывала наслаждение от игры. Разве что от осознания, что смогла этому научиться. Но это удовлетворение от результата, а не от самой игры.

Сейчас же, чувствуя на себе взгляд Крапивина, я ощущаю самое что ни на есть удовольствие. Кажется, никогда пальцы так легко не касались клавиш. Да и музыка так приятно не звучала. Невероятным усилием воли я заставляю себя не смотреть на Яра. Но как только заканчиваю играть, я все же перевожу на него взгляд.

— Еще, — вдруг произносит он. — Пожалуйста, — мягче добавляет, раскинувшись в кресле.

В этот раз мне не удается молча смотреть на клавиши, погрузившись в игру, я неотрывно пялюсь на Крапивина, на лице которого отражаются не пойми какие эмоции. Готова поклясться, что вижу микс. И облегчение, и злость, и удовлетворение, да вообще все. А теперь и вовсе легкая полуулыбка.

В какой-то момент он закрывает глаза и замирает, прислушиваясь к музыке. А затем резко распахивает глаза, встает с кресла и подходит ко мне. Опускает ладони на мои плечи и легонько сжимает, проходясь пальцами по обнаженной коже. Ведет вниз по предплечьям и накрывает мои ладони, как только я заканчиваю играть.

— Это было потрясающе, — шепчет мне на ухо, проходясь губами по шее. — Знал бы, что меня это так вставит, давно бы заставил тебя сыграть мне.

Тянет меня за руки, вынуждая выпрямиться во весь рост. Обхватив подбородок, заставляет посмотреть ему в глаза.

— Значит, приготовила праздничный ужин?

— Ага, — закрываю глаза, подставляя губы под его поцелуй.

— А что еще приготовила?

— Маленькие презенты, которые тебе не понравятся, — усмехаюсь ему в губы. — Но они понравились мне.

— А внезапные проблемы, которые забрали у меня несколько часов, тоже ты приготовила, чтобы успеть приготовить ужин и привезли пианино? Не без Матвея обошлось, да?

— Ага, — киваю. — Злишься? Ну прости, я хотела сделать сюрприз.

— У меня сегодня одни сплошные сюрпризы. Несколько часов назад я думал, что способен реально на убийство. Не из-за того, что ты мне подкинула маленьких проблем, а по другой причине. И я был очень зол, когда сюда шел. Но сейчас отпустило.

Я не успеваю спросить, почему отпустило. Яр подхватывает меня на руки и несет к лестнице.

— Стой, можно попробовать… на пианино. Я его протерла хлоргексидином, если что.

— Пренепременно, но не сегодня. Через пару недель обкатаем. Я частенько представлял тебя на нем голую.

— Подожди, а почему через две?

— Потому что.

— Гениально.

— А то.

Как только мы поднимаемся в спальню, Крапивин ставит меня около кровати и принимается расстегивать на платье молнию. Оставив меня в одних трусах, разворачивает к себе лицом.

— Я пиздец как тебя хочу. На пианино, в кровати и вообще везде. Но если мы сейчас займемся сексом, ты расслабишься и уснешь. У нас нет времени на это роскошество. У тебя есть максимум час, чтобы собрать необходимые вещи из квартиры. И полчаса максимум на то, чтобы взять все необходимое отсюда. Аптечка и все жизненно необходимое собрано. От тебя только личные вещи. Одежда, белье, купальники, средства личной гигиены.

— Не поняла. Мы уезжаем?

— Да. Извини, что раньше не говорил. Если бы сказал, ты непременно придумала какую-нибудь отмазку, чтобы не ехать. Или побоялась бы реакции папочки. А так, некогда заниматься раздумьями и отмазками. Считай, это прихотью именинника. А желание именинника ведь закон?

— Типа того. Но… так не делается.

— Именно так и делается. Спонтанность наше все. Вот эти трусы — снять, — поддевает резинку. — И надеть нормальные. Хлопковые. Ни во что не врезающиеся. Удобные. В самолет никаких обтягивающих вещей. Все только удобное, — чувство такое, словно это все мне снится. — Соня, прием. Ты меня услышала? Помочь собрать вещи?

— Нет. Я сама. И куда мы летим? В Турцию?

— В конце ноября?

— Дубай?

— Почти. Сейшелы.

Крапивин в который раз оказался прав. Узнай я про путевку заранее, ни за что бы не согласилась, особенно, когда узнала бы сколько лететь. Ненавижу самолеты. А уж длительные перелеты и подавно. Если бы он не напоил меня алкоголем в салоне самолета, я бы непременно проела ему всю плешь.

Но даже если бы не это факт, я бы все равно отошла и стала лапочкой при виде нереального цвета морской воды и пляжа с белоснежным песочком. Два дня как в раю, и все никак не могу насладиться морем. Утро начинается стабильно с двухчасового заплыва, из которого Крапивин меня с трудом вытаскивает.

— Это райское наслаждение.

— Я же говорил, тебе понравится.

— Никогда не видела такого красивого моря.

— Конечно, никогда. Учитывая, что это индийский океан, — насмешливо бросает он, пропуская меня в номер.

— Ой, блин. Открой окно и не душни.

— Нет. Скоро начнется дождь. Живность повылезает из-за влажности, так что без окна.

— Ой, все. Прямолинейный душнила.

— Давай со мной в душ.

— Обойдешься, читай лекции по географии душевой кабине.

— Ну и правильно. Через минут десять нам в номер должны кое-что принести. Учитывая, что могут прийти раньше, откроешь дверь.

Гад на ходу снимает плавки, демонстрируя мне упругие ягодицы, за которые так и хочется ущипнуть. Благо держусь, налегая на оставшиеся с вечера фрукты.

В дверь стучат аккурат через пять минут. Будучи уверенной, что это супер завтрак с какой-нибудь икрой бобра, даже не думаю смотреть в глазок.

Признаться, я бы меньше удивилась бобру, лосю и мамонту с драконом, чем маме с папой. У меня бывал ступор. Например, когда я увидела Таню на лестнице у Крапивина и была уверена, что он с ней спит. Оказалось, он был ничем, по сравнению с этим. Чувство такое, что у меня отрезали язык. Я делаю несколько шагов назад, пропуская маму с папой в номер.

— Даже не поздороваешься, говорливая ты наша? Доброе утро, что ли, — произносит папа с сарказмом, а я киваю как болванчик, переводя взгляд на маму.

Она поднимает сложенные вместе руки и с едва заметной улыбкой произносит:

— В принципе это не чья-то территория и петард нет. Можно сказать, почти новый год. По крайней мере, сегодня есть какие-то праздники. Я посмотрела, например, международный день акварели. А также именины у Прокофия, Серафима, Эраста.

— Ох, разгуляемся, Наталья.

— Слушай, я недавно вычитал, что прокладки, которыми пользуешься ты и большинство женщин, вредны, — ну не мог помыться подольше?! Еще и про прокладки говорит. Слов нет! Благо вещает из спальни, а не вышел сюда в неглиже. — Стал искать инфу, — Боже, голос уже ближе. Хоть бы одетый! — В общем, нужны такие, чтобы писечка дышала, — убейте меня на хрен. — И нашел.

Судя по переметнувшимся взглядам родителей, смотрят они на Крапивина. Пожалуйста, только не голый. Медленно поворачиваюсь к нему. В полотенце. Аминь.

— Добрый день, — спокойно произносит мой невозмутимый гений.

— Сейчас утро, пиздаболог.

— Тогда хуеморген.