Сдавайся

Глава 16

Кажется, я снова не дышу. Одно радует: этот паршивец без футболки, но напялил джинсы. В голове ни одной дельной мысли. Только один и тот же повторяющийся вопрос: «какого черта он это делает?!». Невероятными усилиями сдерживаю порыв высвободить свою руку из захвата Крапивина и всадить в него нож. И в этот момент он произносит то, чего я точно не ожидаю услышать:

— Нож тупой. Надо поточить.

Самое смешное, что нож и вправду тупой. Долбаный помидор уже испытал все степени отчаяния от моих действий. Но проблема в том, что трогает меня Крапивин не из-за тупого ножа. Если сейчас поддамся и покажу ему, насколько меня тревожит происходящее, то все. Этот гад будет этим пользоваться. Выкуси, мистер антигрязь.

— Дядь Ярик, а вы не боитесь столь тесного контакта? — как можно беззаботнее произношу я, наблюдая за тем, как его большой палец поглаживает мою руку. — Говорят, ковид гуляет и оседает в легких чистюль. Вы в зоне риска.

— Бояться нужно тебе, — шепчет на ухо, задевая мочку.

Спокойно. Вдох-выдох. Только моя сдержанность позволяет не поддаваться эмоциям.

— А как же социальная дистанция?

— Ты ее сама нарушила, впустив свой яд, когда оставила на мне свои отметины. Все, процесс пошел, — какой к черту процесс?! — Чувствуешь? — вновь шепчет на ухо, не убирая руку.

— Что от вас пахнет туалетным утенком? — демонстративно вдыхаю воздух. — Да, чувствую. Вы бы заканчивали пользоваться моющими средствами не по назначению. Они стирают защитный кожный слой.

Вместо ответа на мой комментарий Крапивин усмехается, а затем раскрывает мою сжимающую нож ладонь и берет его в свою руку. Не удивлюсь, если в следующий момент он начнет этим тупым ножиком вырисовывать узоры на моей коже.

Нет. Снова не угадала. Вместо того, чтобы вырваться из его не такого уж и крепкого захвата, вцепившись двумя руками за край стола, я наблюдаю за тем, как он тянется к кружке с водой и выливает ее содержимое на песок. А затем переворачивает ее горлышком к столу. Снова подается ко мне, при этом касаясь меня своим телом, хотя запросто мог этого не делать. Он подносит нож к краям дна кружки и принимается его обтачивать. И вот тут я понимаю, что с головой проблемы не только у Крапивина. Психушка плачет и по мне тоже.

Каюсь, я всегда питала слабость к мужским рукам. Не к бицепсам, а именно к ладоням. Я четко помню свои ощущения от сна. Я считала его безумно красивым. Точнее его руки. Красивее никогда не видела и дело не в обручалке. У меня было много возможностей осмотреть его всего, но мне не было это нужно. Я не рассматривала его как мужчину, к которому можно иметь хоть какую-то симпатию. Стало быть, и на ладони не обращала внимания. И лучше бы сейчас мне выкололи глаза.

С каждой секундой я залипаю на этом зрелище все больше. Ну и руки… Сильные, с красивым запястьем и проступающими венами. А пальцы? Тебя кто, сволочь такая, наградил такими красивыми пальцами? Да с такими руками не обращаешь внимание на тело. Дрыщ или любитель поесть и выпить пива уже неважно, когда такие руки. Хотя, у этого и с телом порядок.

Как отвести взгляд от этой концентрации мужского характера и силы? Окстись, дура. Это просто ладони!

Ненавижу. Никогда я себя так презирала, как сейчас. Даже после того, как случился отходняк из-за того, что я пробралась к Крапивину в дом, по сути, заработав себе не одну уголовную статью, не ощущала к себе такой ненависти. Закрываю глаза не в силах смотреть на его руки и жду непонятно чего.

Судя по звукам, он перестает двигать ножом по кружке. А затем разжимает мою руку и вкладывает в нее нож.

— Утоли мое любопытство, о чем ты так усиленно думала? — вновь тихо произносит он, едва касаясь моего уха.

— О днях приема в больничку имени Скворцова-Степанова.

— Не советую. У них самый низкий рейтинг из психиатричек, — и вот ведь на сто процентов уверена, что он не шутит. Он точно клиент психиатричек!

— А какую посоветуете с вашим опытом?

— Я тебе искренне желаю никогда их не посещать, — совершенно другим голосом произносит Крапивин, выпуская меня из своеобразного кокона своих рук. — Не забывай про то, что нарезка должна быть симметричной.

— Тяжело вам, наверное, приходится с женщинами, да, дядь Ярик? — поворачиваюсь к нему лицом. Знаю, что дура и мой язык в очередной раз меня погубит, но не съязвить не могу. — У нас грудь не симметрична. Одна ниже другой. Вы как переносите сей факт? На валерьянке сидите? Или повязку надеваете, чтобы не будоражить свою тонкую душевную организацию при виде несимметричных верхних девяносто?

— В скором времени увидишь собственными глазами, — ни на секунду не задумываясь бросает Крапивин, хватаясь за шампур.

— Что увижу?

— Как я переношу сей факт, Софочка.

Когда до меня доходит смысл сказанного, я до боли прикусываю свой язык. Мне и вправду надо его отрезать!

Я стараюсь не смотреть на то, как Крапивин нанизывает на шампур мясо. Я вообще делаю все, чтобы не смотреть на его долбаные руки. Но, увы, не всегда получается.

И как только я заканчиваю со всеми кулинарными приготовлениями, я сбегаю к кустам, около которых сидит «злобный охранник». Сначала мне казалось, что Тихон сидит у леса, потому что ему так приказали. И только сейчас до меня доходит, что он просто трусит подойти к воде. Это не собака, а концентрация какой-то няшности. Как только я оказываюсь около него, он тут же заваливается пузом кверху, дабы я почесала его. Что я и делаю под пристальным взглядом одного из охранников.

На какое-то время мне становится так хорошо рядом с собакой, что я забываю о том, где и с кем я нахожусь. Правда ненадолго. Я достигла такого уровня, что чувствую присутствие Крапивина кожей, не поднимая взгляда.

— Тебе нужно особое приглашение? Мясо стынет.

— Я не голодна, — вру. Аппетит после запаха жареного шашлыка проснулся с неимоверной силой, но есть при ядовитом я не собираюсь.

— Если в течение пяти минут ты не поднимешь свою задницу и не сядешь со мной за стол, ты не получишь еду до завтрашнего дня, — тоже мне проблема. Я с пятнадцати лет сижу на диетах. Денек без еды будет даже полезно.

За стол я с ним, разумеется, не иду. Демонстративно прихожу через минут двадцать и то только потому, что продажный Тихон убегает на зов своего хозяина, который внаглую сманил его мясом.

Крапивин так смачно ест мясо, заедая его лепешками с сыром, которые сделала, между прочим, я, что невольно жалею о том, что сказала. Сейчас бы я с удовольствием проглотила бы все. Но гордость или дурость, поди разбери, не дадут мне в этом признаться.

— Ты убегать-то собираешься или снова заснешь? — неожиданно произносит чистюля, отпивая из бокала вино. Он точно психопат, ибо ни один психически здоровый человек не возьмет с собой на природу стеклянные бокалы.

— Не в этот раз.

— А что так?

— Сиськи при беге колышутся. Неудобно. Надо бы с лифчиком сбегать, а не в купальнике, — да заклейте мне кто-нибудь рот!

— Ну хорошо, а то я как-то нацелился выпить больше положенного и поспать. Но ты, если надумаешь сбегать, маякни. Я дам тебе фору в тридцать одну секунду.

— Пренепременно, дядь Ярик. Спите и не тревожьтесь. В вашем возрасте вредно нервничать по пустякам. Инфаркт не молодеет.

— Благодарю за заботу.

И он спит. Сладко и долго. А я нахожусь под цепким взглядом его охраны. И как только я решаюсь стянуть со стола еду, Крапивин просыпается.

Ну, сволочь! Напиться. Я дико хочу напиться! И это желание с каждым часом все больше усиливается.

После возвращения в дом Крапивина и уборки посуды, начинается самый настоящий сюр, меня не только провожает один из охранников до комнаты, но и закрывает дверь с обратной стороны. И только когда в двенадцать часов ночи дверь отпирают, до меня доходит! Эта педантично-пунктуальная сволочь, пообещавшая мне не видеть еду до завтрашнего дня, сдержал свое обещание! Наступил, сука, новый день!

После этого открытия, сна снова ни в одном глазу. Я лежу так до часа ночи, а потом все же не выдерживаю и выхожу из спальни. Охраны около комнаты нет. Но я встречаю одного возле лестницы. По мою душу, значит.

— Я не собираюсь пробовать сбежать. Луна не велит. Я на встречу с холодильником.

Шкафоподобный охранник, имя которого я, разумеется, не знаю, на удивление, не идет за мной. На кухне не решаюсь включать свет. Выглянув в окно, понимаю, что охрана тут как тут.

Подхожу к холодильнику и вдруг осознаю, что аппетита, несмотря на бушующие гормоны — уже нет. Единственное, что моя душенька просит — так это огурчиков. Пофиг, что наутро проснусь отечной.

Через двадцать семь минут у меня начинается истерика. Нет, я ничего не крушу, хотя очень хочется.

Целых двадцать семь минут я пытаюсь открыть долбаную банку! В ход идет все! От вилок до ножей. И ничегошеньки!

От бессилия и непрошеных слез, я беру бутылку вина, открываю ее и сажусь на пол. Вливаю в себя совершенно невкусную сухую гадость и в очередной раз поддеваю ножом банку.

— Сука!

Закрываю глаза, сжимая в руке эту гадину, и даю себе установку досчитать до десяти. На десять я пульну эту заразу в стену и пофиг на последствия. Но досчитать не успеваю. На пятой секунде банка из моей крепко сжатой руки исчезает. Открываю глаза. Мне не нужно поднимать взгляд на лицо человека, забравшего банку. Эти руки я уже, к сожалению, знаю.

На кой-то черт полуголый Крапивин, благо в пижамных штанах, садится на пол рядом со мной, не знаю. Но одно я знаю точно: когда он одним движением руки, совершенно не прикладывая никаких усилий, открывает банку и протягивает ее мне, я испытываю самое что ни на есть наслаждение.

— Поговорим, София Вячеславовна, или сразу приступим к интиму?

— Поговорим. Расскажите мне, Ярослав Дмитриевич, для чего на самом деле я здесь нахожусь. Если расскажешь, так уж и быть, я устрою тебе генитальное событие.

— Ну давай, поговорим.