Сдавайся

Глава 33

Дежавю. Я наконец получаю долгожданный подарок на день рождения. Распаковываю его, но чувство эйфории улетучивается в неизвестном направлении. Я ведь такую игрушку и хотела, весь мозг папе с мамой проела и… ничего. Ожидание совершенно не совпадает с реальностью. Вот он, мой «подарок», дом, в который я так стремилась вернуться, поплакаться маме, перестать материться и утихомирить эгоистичную часть меня. Но я не получаю никакого удовлетворения от осознания того, что Крапивин меня отпускает.

Себе-то можно признаться, я испытываю самое что ни на есть разочарование. Хочется извергнуть на него весь матерный поток и продемонстрировать еще больший эгоизм, топнув ногой с возгласом «вези меня обратно, козел». Была бы здесь одна, непременно бы позорно разревелась.

Но показать это ему — означает, еще больше упасть в собственных глазах.

— Не вижу радости в глазах.

— Еще б мне радоваться, — как можно беззаботнее произношу я. — Мало того, что ты звездобол, так еще и жмот. Взял и прокатил с рестораном, — невероятным усилием воли заставляю с вызовом посмотреть ему в глаза. — Так где мой ресторан, дядь Ярик? Я надеялась заказать омаров, лобстеров, черной икорки и трюфелей, чтобы у тебя больше не возникало мыслей на тему завалить в койку такую транжиру. А на десерт в моих планах было накрошить тебе в тарелку порезанные волосы и пока ты бы дышал в пакетик от пережитого стресса, я бы тебя уела, и сама сбежала. А ты взял и все испортил. Значит так, вези меня в ресторан. Живо.

Я ожидала какой-нибудь колкой фразы в ответ. Возможно, нецензурной, но не того, что, усмехнувшись, Крапивин назовет какой-то адрес. И как это понимать?

— Ты спросила где ресторан. Я назвал тебе адрес, — ну да, как же я могла забыть о его способности читать мысли. — Когда все немного уляжется и другое чувство будет превалировать над ненавистью и обидой, жду тебя в моем ресторане. Я за это время поставлю туда пианино или фортепиано. Признаться, я не знаю между ними разницу, но думаю, это не принципиально. Ночью в кровати ты обещала сыграть для меня. Помнишь?

— Странно, что мужик, выжравший такое количество алкоголя, об этом помнит.

— Меня плохо берет алкоголь. Черный или белый?

— Что?

— Цвет пианино?

— Черный рояль, — произношу первое, что приходит на ум, дабы не выдать свои истинные чувства, а сама от происходящего то и дело впиваю ногти в мякоть ладони.

— Несмотря на то, что на нем будет видна пыль, я тоже хочу черный, — я точно его прибью! Каким-то чудом обхожусь сжатыми руками в кулак. — Признаться, у меня появилась навязчивая идея. Я хочу тебя в белом платье на черном пианино, — вот это как сейчас понимать? Хочу тебя на пианино трахнуть или сыграть?

— И то, и другое, — вот же! — Но сначала сыграть. Хочу услышать, как ты играешь.

Дабы сохранить хоть какое-то чувство гордости и не скатиться при нем в истерику, я берусь за ручку двери, намереваясь выйти.

— Я не отпускал, — накрывает мою руку своей и тянет на себя.

— А, так ты привез меня сюда, чтобы подразнить домом? — да хоть бы и так! Я не готова к встрече с мамой и папой. Я даже не придумала никакой версии!

— Нет, конечно. Но мы еще не поговорили.

— Ты мог передать вчера через кого угодно, что вернешь меня домой сегодня, но вместо этого даже не удосужился сказать об этом по дороге сюда! У меня был бы хотя бы час, чтобы придумать хоть какую-то версию для родителей, а теперь что?

— Я не думал вчера, что отправлю тебя домой. Мне этого не хотелось.

— А сегодня захотелось?!

— Нет. Не хотелось. И не хочу. Но так будет правильнее. Если бы я сказал тебе по дороге сюда, ты бы думала только о том, какую версию придумать. Не надо ничего выдумывать. Скажи им правду. Все как было. Ну, разумеется, исключая один факт, который ни ты, ни я, стойко не хотим признавать вслух, — он отпускает мою руку и дает знак выйти водителю.

Наверное, впервые за все время вижу, что он напряжен. Не просто хмурит лоб, а как будто дезориентирован. И рука, аналогично моей, сжимается в кулак.

— Я не люблю признавать свои ошибки. Даже себе. Не говоря уже о том, что кому-то признаваться вслух. Когда-то в начале своего геймерского пути, я просрал возможность стать миллионером, только потому что не смог признать, что я ошибся. Тогда мне было семнадцать. Можно списать на возраст, но дело не в нем. В тридцать три я сделал такую шикарную многоходовку, что можно позавидовать самому себе, но я ошибся. Цель этой всей многоходовки было не наказание тебя за то, что ты проникла тогда в дом. Любая бы на твоем месте получила от меня ответку в виде возмещения финансового ущерба. И все. Но когда я узнал, что девица, проникшая в мой дом, — это дочь Архангельского, у меня настолько загорелись глаза и проснулось желание разворошить все то, что так долго закапывал, что я снова почувствовал вкус к жизни. Хоть что-то… цепляющее в этом сером, беспробудном дерьме, — кажется, от услышанного у меня открылся рот. Несколько секунд перевариваю сказанное и наконец произношу.

— Ты говорил, что не знаешь моего папу.

— Это он меня не знает. А я отлично помню эту сволочь. Я его ненавижу, — вот она причина моего нахождения рядом с Крапивиным. Но от ее озвучивания я не испытываю никакого облегчения. — Знаешь, мне вообще плевать на правила трех «п», — вдруг произносит он, невесело усмехнувшись. — Я их придумал на ходу, когда понял, что тебя это выведет из себя. Чистейшая импровизация, как собственно, и все происходящее.

— А в окошко зачем дал подышать?

— Ну, это же очевидно. Необходимость, без которой ты бы не поняла свое место.

— И все? А как же демонстрация твоего превосходства?

— И это тоже. Ты должна была четко понять, куда ты попала и в каком месте ты находишься. Что это не твой дом, и никто не будет ходить по струнке любимой дочурки. Мне хотелось поставить тебя на место не только как девчонку, залезшую в мой дом, а как дочь твоего папаши.

— Надо было выбросить меня из окна, а не дать подышать, тогда бы я точно поняла в каком месте я нахожусь.

— Нет. Это было мне неинтересно.

— А что интересно? Тридцать один день держать меня в доме чтобы… что?

— Чтобы сделать твоему отцу больно. Чтобы он точно так же тридцать один жил в неведенье, где его дочь. Когда-то твой отец дружил с моим. Был там еще в этой компании один ублюдок, а, впрочем, не о нем разговор. Дружба, — усмехается в голос. — Да, когда что-то надо делить — ее не бывает. Хотя ее в принципе не бывает. Сейчас я понимаю, что мой отец был наивен для большого бизнеса, но это не отменяет того факта, что твой отжал у него абсолютно все. И ладно бы… только бабки. Он ведь мог просто по-человечески помочь, раз уже все отобрал. Не ждать этот гребаный месяц, но нет, — закрываю глаза и пытаюсь утихомирить участившееся сердцебиение. Не хочу. Ничего не хочу слышать плохого о папе. Чтобы он ни сказал, это не правда. Или его правда. А она у всех своя! Глубокий вдох. Выдох…

— Ну и зачем ты отпускаешь меня, не выждав еще две недели? — на удивление спокойно произношу я. — Недоработка, Ярослав Дмитриевич. Для такого педанта — существенное упущение.

— Потому что задуманное мне не принесло никакого удовлетворения. Чушь, вскормленная годами. Я не получаю удовольствия от того, что делаю твоему отцу неприятно. Хотя все же вру. Удовлетворение есть, но оно совсем не связано с изначальной задумкой, которая с каждым днем забивает гвоздь в крышку гроба. Оттуда надо выбираться, пока сам себя не замуровал. В общем, мне стало неинтересно испытывать нервы твоего отца.

— А что интересно?

— Ты. Мне интересна ты. Совершенный антипод меня. Знаешь, если уж совсем на чистоту, я вообще не ждал от его крови такую тебя.

— Такую? — кажется, я впервые вот так спокойно смотрю в его глаза. Всегда пронзительный, сильный, пробирающий взгляд, при первом знакомстве, показавшийся мне маньячным, сейчас иной. Язык не повернется сказать добрый. Но другой. Совсем непривычный.

— Я хотел видеть тебя другой. Точнее было проще представлять тебя зажравшейся сукой. Хотя, объективная часть меня, чуйка, интуиция, в общем, как ни назови, говорили об обратном еще, когда я лично все о тебе шерстил, — шерстил он, твою мать! Ненавижу! — Чувствуешь чем пахнет?

— И чем же, обонятельный ты мой, — не скрывая сарказма выдаю я.

Стоп. Я действительно сказала мой? Сейчас? Поле всего услышанного? Да это даже в штуку звучит дико. Надеюсь, в этот момент он думал о чем угодно и пропустил мои слова. Нет, не пропустил. Вижу по взгляду. Дайте мне провалиться.

— Пахнет моим поражением. Но оно не означает твою победу, — продолжает, усмехнувшись в голос.

— Ты о чем вообще?

— Мы оба проиграли. Но это всего лишь маленький проигранный раунд на пути к большой победе.

Я не успеваю обдумать сказанное, как он протягивает ко мне руку и проводит пальцами по виску, а затем наклоняется и едва касается губами моей скулы.

— Так и знал, что надо было сначала целоваться. Ну, ладно. Ожидание подогревает интерес.

Я нахожусь в такой прострации, что не сразу соображаю, что Крапивин выходит из машины и открывает мне дверь.

Я выхожу из авто, и он тут же переводит взгляд на машину позади нас.

— Твои вещи привезли, — словно идиотку оповещает меня, передавая мне в руку сумку.

Сама не понимаю, что мне хочется сейчас сделать. То ли дать ему в морду, не думая о том, как правильно поставить большой палец, то ли топнуть ногой как истеричка, то ли просто заплакать как маленькая девочка. Меня штормит похлеще, чем двенадцать месяцев с ПМС.

— Я просил остановиться не около твоего дома, не из-за возможно возникшей в твоей голове версии: «аля я боюсь твоего отца». Нет. Это не так. Я просто хотел поговорить без охраны, которая, возможно, вмешалась бы. Останови я машину у твоих ворот, у нас бы это не получилось, — кажется, впервые его рост на меня не давит. Я не чувствую себя букашкой. Но только лишь потому что и так раздавлена. Казалось бы, вот она радость, я избавляюсь от его общества. Я забуду все, о чем он мне сказал и даже думать не буду, о чем он не договорил. Но прекрасно понимаю, что буду. Буду думать обо всем. И о нем тоже!

— Это все, что ты хочешь мне сказать?

— Пусть пока будет, да.

— Но есть ведь что-то еще?

— Много чего есть. Я даже мог бы сейчас накинуть себе несколько баллов, чтобы выглядеть в твоем представлении лучше, но не буду. Я люблю сложные задачи. Их решение обогащает мое скучное серое существование. Может, после решения этих, я наконец словлю дзен. Несмотря на то, что я сам себя загнал в полную задницу, я рад, что не поручил моему помощнику найти того, кто залез ко мне в дом. Не рад, что ты оказалась его кровью, врать не буду. Но рад, что залезла в дом именно ты и именно ко мне.

Я могла бы сказать, что моя рука занята сумкой, и я не могу его оттолкнуть. Я могла бы сказать, что мои мысли заняты его словами, и я не могу сконцентрироваться, чтобы его оттолкнуть. Я могла бы соврать о чем угодно. Но это глупо, учитывая, что какого-то черта сама позволяю себя поцеловать.

Мысленно уговариваю себя, что это… ну правда же на прощание. Я его больше точно никогда не увижу.

— Маму не обижай, — непонимающе смотрю на него, когда он отрывается от моих губ.

— Что?

— Маму свою не обижай. Вот что.

— Я не…

— Иди. Скоро увидимся.

— Ты действительно думаешь, что я буду с тобой видеться, после всего случившегося и того, что ты назвал моего папу сволочью и ненавидишь его?!

— Конечно. Большинство мужчин ненавидит своих тещ, равно как и большинство мужчин ненавидит своих зятьев, при этом при встрече улыбаются и делают вид, что не хотят дать друг другу пиздюлей. Это жизнь. Отпусти свои обиды куда подальше. И если буду нужен раньше, чем позволит гордость, дай знать.

— Я тебя нена…

— Знаю, — прикладывает палец к моим губам. — Я тебя тоже нена… не насытился. Тобою. До встречи, София Вячеславовна, — подмигивает, в очередной раз проводя пальцами по моей скуле. — И под ноги смотри. Туфли неудобные.