Сдавайся

Эпилог

Три года спустя

Никаких осуждающих взглядов ни из-за моего внешнего вида, ни из-за пакета с чипсами, мирно расположившегося на моем огромном пузе. И даже на валяющуюся рядом упаковку от печенья, Тиша смотрит понимающе. И на мой распухший нос, который с каждым днем дышит и выглядит все хуже и хуже, он тоже не обращает внимания. Для него я по-прежнему любимая хозяйка, пускающая его на кровать и не только.

Словно читая мои мысли, он кладет свою мордочку мне на грудь и смотрит так жалобно, что рука сама тянется за печенькой. Тиша с радостью принимает лакомство и вновь ложится мне под бок на кровать. Глажу мохнатое чудо и постепенно успокаиваюсь, и впадаю в сон.

Мне в кой-то веки так хорошо и легко, словно я забываю, что во мне плюс шестнадцать килограммов. И дышать так хорошо. И пахнет. Как же вкусно пахнет. Я знаю этот запах. Но открывать глаза не спешу, потому что потенциально боюсь получить осуждающий взгляд от Крапивина. И хоть он меня не осуждает за набранные килограммы и не отчитывает за то, что я, пока он типа не видит, подъедаю всякую дрянь, и никак не намекает на то, что я подурнела, но я-то вижу собственное отражение в зеркале каждый день. Я, черт возьми, сама себя осуждаю. Правда поделать с этим ничего не могу. Это уже не говоря про мое дурное поведение. Я отвратительно себя веду.

Когда Яр ложится рядом и кладет руку на мой живот, я все же не выдерживаю и открываю глаза. Рядом со мной нет никаких упаковок со снеками и даже крошек. Хорошо же я вырубилась, раз ничего не почувствовала. Мне стыдно. Очень.

— Прости меня, — накрываю его руку своей. — Я не знаю, как так получается.

— Ты о чем?

— Обо всем. Подари мне наручники и кляп.

— Ты решила удариться в БДСМ?

— Нет, просто хочу, чтобы ты закрыл мне рот и мои руки были не свободны. При закрытом рте я не буду к тебе необоснованно придираться. При прикованных руках не буду жрать все, что не приколочено. И может, хотя бы тогда мой нос вернется в свое нормальное состояние.

— Потерпи. Осталось совсем немного, — легко сказать. Сложнее сделать.

— Почему он такой большой? — сама не понимаю, почему так хочется плакать и противные слезы все же подступают.

— Потому что повышенный уровень эстрогена и прогестерона стимулируют приток крови к слизистым оболочкам. Поэтому нос становится пухлым. Но все это временно. Через месяц после родов все сойдет.

Ну да, точно, о чем это я. Крапивин, в отличие от меня, знает о беременности все! Да чего уж там, эта ходячая энциклопедия уже знает все и про самих новорожденных.

— Это был риторический вопрос, если что. Но спасибо, что просветил.

— Если ты сейчас заплачешь, то отек в носу станет еще больше.

— И стану еще страшнее? — всхлипывая произношу я.

— Нет, — проводит большим пальцем по нижнему веку, стирая выступившую слезу. — Будет дышать сложнее, чем было. Это же еще больший отек слизистых.

— Все-то ты знаешь.

— К сожалению, не все. А может, и к счастью. В данном случае, боюсь, что все мои знания, приобретенные во время твоей беременности, касательно детей могут сыграть со мной в обратку. Порой лучше действовать интуитивно, а не так, как пишут источники. А учитывая, что нет единого мнения, все становится гораздо сложнее.

— Зато с тобой будет не так страшно. Ты же не оставишь меня одну и не придумаешь, как большинство мужиков, несуществующую нагрузку на работе и внезапную занятость? Мне одной страшно.

— Конечно, нет. Как я могу это сделать, если работаю дома? Я придумаю несуществующую инфекцию и чтобы вас типа не заразить, умотаю в какой-нибудь релакс комплекс на пару недель.

Все это сказано настолько реалистично, что у меня моментально раскладывает нос. То ли от страха, то ли от злости.

— Это была шутка. Зато ты передумала плакать и нос разложило.

— Ты… ты… у меня просто нет слов.

— Даже если мне будет сложно и страшно, я никуда не денусь. К тому же всегда можно попросить помощи у твоих родителей и Сабины.

Может, виноваты гормоны, но, казалось бы, после такой вдохновляющей речи мне не становится легче. Мне почему-то именно сейчас становится его жаль. Вроде как, есть реально существующая мать, но, по сути, только по документам. Она лишь оболочка от человека, которая и при нормальной жизни особо не интересовалась жизнью детей, что уж говорить про сейчас.

— Я уверена, что ты будешь хорошим папой.

— Я буду рад, если это будет так, — приподнимается на руку, опираясь на локоть. Свободной рукой поднимает вверх мою футболку, оголяя живот. — Ну что, пойдем прогуляемся, девчонки?

— Я не так что бы за. Надо одеваться, натягивать колготки, чтобы надеть платье в распашонку, потому что я не выйду на люди с такой огромной жопой в джинсах.

— А что скажет Алина?

— Что я ей скажу, то она и сделает. Не доросла еще, чтобы руководить мной.

— Ладно, возьму на себя огонь. То есть общее решение. Девчонки, мы идем гулять. Мальчики тоже, — переводит взгляд на Тихона. — Встаем.

Яр тянет меня на себя, и я не хотя, но все же решаюсь на прогулку, хотя постоянная боль в пояснице снова напоминает о себе.

Несмотря на то, что у меня порой случаются психозы из-за невозможности делать элементарные вещи самостоятельно, в надевании колготок есть особый шарм. Учитывая, что делает это Крапивин. На коленях. Да уж, мечты сбываются, когда их уже не ждут.

— Когда я имела в виду, что хочу, чтобы ты встал на колени, я не это имела в виду.

— Ну я тоже думал, что когда ты говорила, что не умеешь завязывать шнурки, ты имела в виду, что шутишь.

— Я умею. Просто неудобно.

— Ага.

— Но в принципе так даже лучше. Не мимолетное вставание на колено с кольцом, а сразу на две коленочки. И так приятно пыхтишь надо мной, чтобы колготки не свисали и не натирали мои жирные ляжки. Интересно, если я превращусь в одну из женщин, которые весят двести килограммов, ты будешь таким же заботливым и будешь переворачивать меня в кровати, чтобы не образовались пролежни?

— Разумеется, нет.

— Бросишь меня, да?

— Нет, конечно. Ты просто меня сожрешь, поэтому помогать будет некому. Ну все, готово, — приподнимается с колен. — Пойдем выгуливать тебя.

Хотелось бы мне сказать, что это все мои капризы, но спустя полтора часа прогулки, интуиция стала подсказывать, что мои вечно ноющая поясница и низ живота ощущаются совсем по-иному.

— Ярослав Дмитриевич?

— Оу? — в очередной раз бросает палку Тише и переводит на меня взгляд.

— Не хотелось бы нарушать столь умиротворяющую картину, но у меня появилось странное ощущение.

— Какое?

— Мне кажется, я рожаю…

Когда кажется, креститься надо, а когда крестишься… роды проходят идеально. Это кто-то сверху явно надо мной смиловался за счет мучений во время беременности в виде плохо дышащего и раздутого носа, толстой попы, ляжек, поганого настроения и неуемного аппетита.

Я жуть как боялась увидеть какую-нибудь патологию, которую, по закону подлости, не увидели на УЗИ, ну или на крайний случай какую-нибудь невесту Чаки вместо красивой дочки. Но я не вижу ничего, чтобы меня смутило. Здоровая, почти три с половиной килограммовая дочка. Ну, подумаешь, немного красная. Ну от такого ора и не такой станешь.

Даже не знаю, на что я больше акцентирую внимание. На то, что из меня вылез человек. Или на то, что мой муж так пристально рассматривает этого самого человека на своих руках.

— Так интересно. Еще недавно было просто тесто. А теперь тесто поднялось и родилась булочка, — а я думала, меня уже ничем не удивить. Ан нет. Такой логической цепочки я не ожидала. Хотя, чему я удивляюсь. Это же Крапивин. — Природа удивительна.

— Но это я родила эту булочку, а не природа.

— Я не это имел в виду. Конечно, ты, ну не без помощи меня. Все-таки такой ценный генетический материал, пробравшийся сквозь преграду противозачаточных таблеток это не хухры-мухры.

— Ну да, как же я об этом забыла.

— Ты заметила, что она не только красивая, как ты, но у нее уже какой-то сразу осознанный взгляд.

— Ну, это, вероятнее всего, в тебя.

— Возможно. Как хорошо, что современные клиники не забирают детей, а оставляют с мамой.

— А я бы сказала спасибо, что оставляют с папой и мамой. Мне одной… страшно. Ты же не уйдешь сегодня на ночь? Только сегодня, а дальше я привыкну за пару дней. И уже домой. Да? — понимаю, что он уже устал от меня и наверняка хочет побыть один. Но мне капец как страшно.

— Конечно, останусь.

То ли это влияние Крапивина, то ли мои дурацкие установки, но как только я остаюсь одна с дочкой, начинаются проблемы, о которых даже стыдно сказать персоналу. Ладно бы ребенок не брал грудь, это проблема многих. Но признаться кому-то, что у меня не получается запеленать ребенка — это фиаско. Мои уговоры, перестать Алину брыкаться, — не работают. Вот уж не думала, что сломаюсь на таком банальном деле!

Несмотря на то, что я дала себе четкую установку не звонить Крапивину при малейшей проблеме, к вечеру я сдаюсь. И плевать, что он снова увидит мой распухший нос. Видеозвонок он принимает далеко не сразу. По блеску в глазах и какому-то странно произнесенному «Привет, родная» понимаю, что муж чуть-чуть под градусом. Ну или не совсем чуть-чуть. Но это даже лучше. Возможно, под градусом он не сильно разочаруется во мне. В какой-то момент меня тупо прорывает.

— Она не просто двигается. Она постоянно шевелит ручками и ножками. И все эти видео на кукле с живым существом не работают. У меня ничего не получается. Понимаешь? Ничего! — по слогам произношу я, смотря на то, как лицо Крапивина на телефоне сменяется на другое. Папино.

— Соня, да никому не надо это сраное пеленание, понимаешь? Забудь об этой херне. Главное, сиську берет. Все остальное в жопу.

— Пеленание в первые месяцы все же лучше делать.

— Ой, заткнись, Крапивин. У тебя опыта ноль.

Я не знаю, что меня больше шокирует. То, что они находятся вдвоем. Или то, что они еще и пьют при этом.

— Вы… где?

— Где мы? — интересуется папа, смотря на Яра.

— У вас дома.

— Точно, мы у нас дома.

— Вы… вы что пьяные?

— Нет, конечно. Просто немного выпили. Повод все-таки весомый. Я дед, этот — отец.

— Соня, — Крапивин выхватывает у папы телефон и, обезоруживая меня своей улыбкой, положа руку на грудь, произносит: — Дай мне пять минут. Я найду все, чтобы показать тебе, как просто запеленать живое существо. Не куклу. Жди. Сейчас все будет.

Стоит ли мне перевести фокус своего внимания, точнее страхи за неумение пеленать на то, что эти двое могут друг друга убить? Однозначно. Через пять минут я не получаю ничего. А вот через семь да.

Стоит ли мне бояться того, что эти двое могут друг друга убить? Однозначно. И через пять минут я начинаю уже волноваться, ибо они пропали. Но уже через семь наблюдаю странную картину.

Не сразу понимаю, что происходит на видео, когда Яр кладет кошку родителей на кровать. А потом очень даже доходит, когда он принимается ее… пеленать. При этом не забывая комментировать свои действия. Я была уверена, что в этой жизни меня ничем не удивить, но нет. Каждый раз с Крапивиным как по-новому.

— Ну вот, Соня. Ничего сложного. Съел? У кого из нас опыта ноль? — ах, ну да, это уже посыл не мне.

Я думала, что на этом все, но, когда камера попадает в руки Крапивина, а папа зовет Боню, у меня появляется нехорошее предчувствие. В этот вечер принудят к насильственным действиям не только кошку, но и ни в чем неповинного шпица.

— Засекай, Соня. Кто быстрее и у кого красивее конверт.

Ой, блин…

— Берем вот так лапу, в твоем случае руку и фиксируем ее. Вторая пусть делает, что душе угодно. Теперь, когда первая уже зафиксирована, проблем справиться со второй нет. Главное потуже. Дальше оп, оп, оп. Опля. Вуаля. Красота. Съел, Крапивин?

Видео обрывается. Дальше остается только гадать, живы ли все участники с видео. Благо Яр все-таки додумывается снова мне отзвониться. И, судя по картинке на экране, папа и Крапивин живы. С бутылкой в руке сидят на кровати.

— Все поняла, Сонь? Попробуй сейчас. А если не получится, да плевать, — папа в своем репертуаре.

— Ага. Попробую. Только вы это… позовите маму.

— Зачем? У нас больше нет животных, которых можно запеленать. Саша крупный рогатый скот. В одеяло не поместится, — усмехаясь произносит папа.

— Мне нужна мама, чтобы она освободила животных. Вы явно про них забыли.

— Забыли? — переводит взгляд на Яра.

— Да, точно. Лежат, — переводит камеру на животных.

— Значит, хорошо запеленали. Хорошо зафиксированные животные — гарантия чистых ковров.

— Папа!

— Все, все, освобождаем.

— Да, Сонь, я сейчас всех освобожу и приеду к тебе.

— Куда ты попрешься? — уж никогда не думала, что соглашусь с папой. Как бы он с ним ни собачился, думает о его безопасности. За руль, ага щас. — У нас еще полбутылки не выпито.

Да, блин, папа!

— Даже не думай ехать ко мне!

— Так я же с водителем, а не за рулем.

— Нет, я сказала. Сама справлюсь. Кота с собакой распеленайте!

— Да, да, точно, забыли.

— При мне. Сейчас же.

Приятно руководить пьяными людьми. Но еще более приятно вдруг осознать, что они друг друга не убили и каким-то образом решили отпраздновать рождение Алины вдвоем. Пусть и на пару с бутылкой. Может, когда-нибудь смогут и без нее.

Три месяца спустя

Волнуюсь ли я перед встречей с родителями? Да. Это для нас булочка красивая, а вот, что в реале подумают папа с мамой — это другое. Я выдержала не показывать дочку целых три месяца из-за дебильных суеверий, сейчас же волнуюсь гораздо больше, чем после родов, о том, что скажут другие. Да и сам факт того, что мы впервые оставим Алину на целых два дня — напрягает.

Собственно, как и то, что в душевой закончился гель для душа. Только я об этом подумала, как распахивается дверца кабины и мне в ладонь попадает флакон с гелем. Благодаря трем годам брака я уже не задаюсь вопросом, как он узнал про отсутствие геля.

Яр встает у меня за спиной и придвигает меня к себе.

— Лей, — подставляет свою руку.

— Обещаешь, что не будешь собачиться с папой?

— Обещаю.

— Даже если он будет тебя провоцировать.

— Что значит даже? Он это будет делать. Столько времени прошло, а мы не только не думаем разводиться, но и ляльку родили. Мы когда напились, он мне кое в чем признался.

— В чем?

— В том, что он завел кошку и собаку только из-за того, что ты взяла мою фамилию. Хотел тебя ими переманить сразу после нашей свадьбы.

— Он серьезно думал, что я на это куплюсь? — из меня невольно вырывается смех.

— Он был в отчаянии. И если я правильно понял, ты любила вашего шпица. А когда тот умер, категорически встал в позу заводить нового. Чем ли ни шанс приманить тебя.

— Да уж, как все запущено.

— И не говори.

— Давай договоримся. Если у меня вдруг закончится туалетная бумага, не надо мне ее подавать.

— На этот случай не волнуйся, я положил три новые упаковки в нижнюю полку, чтобы не пропал флер таинственности.

— Ты и таинственность? Очень смешно.

А вообще ни капельки не смешно. Зная, что я засыпаю как сурок после секса, приставать ко мне перед встречей с родителями — так себе затея. И не просто приставить. Я знаю чем все закончится. Он вжимает мои бедра в свои, проходясь по обнаженной груди ладонями.

— Ты ничего не чувствуешь?

— Чувствую.

— Что?

— Твой стояк.

— А еще?

— Нет!

— Что нет?

— Только не это. В прошлый раз, когда ты так спросил, я оказалась беременной, несмотря на таблетки. В этот раз ты мне тоже сообщишь о моей беременности раньше, чем об этом узнаю я?

— Сейчас я не заметил ничего такого. Так что нет, — усмехается мне в шею. — Чувствуешь, что нас ждет крепкий сон, аж две ночи подряд. Я предвкушаю.

— Ах, это. Ну да, ничё так, — поворачиваюсь к нему лицом. — Ты понимаешь, что после я захочу спать?

— Да пофиг, — подхватывает меня под бедра, удерживая на весу.

Саше наша лялька однозначно пришлась по вкусу, он даже предлагает ей поговорить, когда вырастет. Маме аналогично. А от папы, несмотря на то, что он принял Крапивина, хоть и вида не подает, ощущается что-то нехорошее.

— Красивая, Сонь, в тебя, — наконец произносит он. — Но взгляд у нее какой-то нехороший. Дьявольский.

— Не выдумывай. Взгляд Яра, — мельком смотрю на Крапивина.

— Ну, я же говорю, нехороший.

— Знаешь что, папа!

— Знаю. Я так и вижу в ней дьявола. Через несколько лет, когда она начнет понимать что говорит, тогда припомнишь мои слова.

— Это как понимать?

— Он имеет в виду, что она будет такой же приставучей и гаденышем, как ты. Ну не то что бы прям гадкой, но проехать около детского дома иногда захочется.

— Мама!

— Ну что, мама? Я не очень представляю, что из таких генов может получиться что-то ангельское. Вот у нас же не вышло. А у вас как-то вообще все сильнее запущено. Ярослав, не в обиду. Но вы оба такие…

— С припиздинкой? — интересуется Крапивин.

— С этим мы, а вы с ебанцой. Особенно ты, — тычет папа в Яра.

— Папа, ты это специально?!

— Да не ругаемся мы. Это просто прелюдии.

— Причем тут это? Ты специально материшься при Алине, чтобы она это запомнила в отместку за то, что я вам пела матерные песни?!

— Конечно, нет. Но ты подкинула мне хорошую идею. Интересно, как твой гений будет справляться, когда она запомнит песенки, которые слушала ты.

— Не смей!

— Обещаю, что Слава не будет ей их включать. Все, езжайте с Богом отдыхать, — встревает мама.

Как-то иначе мне представлялся наш отдых. Нет, день был прекрасным, вкусная еда, СПА-процедуры и отсутствие забот, да и ночь выдалась действительно великолепной. Но кто ж знал, что Яр поднимет меня на следующий день в семь утра, чтобы… сходить за грибами.

— Ты прикалываешься?

— Нет. Наберем белых и будет нам счастье на зиму. Давай, Сонь.

— Но я не хочу.

— Ну я тоже много делаю того, что не хочу. Например, видеть твои некоторые дизайнерские решения в комнатах. Или есть десерт из бананов, приготовленный твоей мамой, который я терпеть не могу. Или, например, пускать собаку в нашу кровать и менять из-за этого по несколько раз в день плед, или…

— Все, все, я поняла. Сейчас чистюля поборет адекватного Крапивина. Пойдем за твоими грибами.

— За нашими.

— Ага.

Что нужно такому гению как Крапивин, чтобы словить на его лице необычайный интерес и счастье? Всего лишь грибочки. Не галлюциногенные, а обычные белые. Я видела такую же неподдельную радость на его лице, когда он взял впервые на руки Алину. Сумасшедший мужик.

Поворачиваюсь к Яру и в тот же момент он наклоняется рядом со мной. Невольно возникают ассоциации с коленями.

— О, как приятно, что ты снова передо мной на коленях, — сажусь напротив него на корточки.

— Чем бы дитя ни тешилось.

— Ага. Кстати, у нас скоро годовщина свадьбы.

— И?

— Ты до сих пор не накидал мне в уши официальное признание в любви.

— А мне казалось что да.

— Тебе казалось. Ты меня любишь?

— А ты?

— Спрашиваешь еще. Кто будет жить с таким душнилой по доброй воле, если не любовь. Люблю.

— И я люблю.

— Чувств такое, что я это из тебя вытащила насильно.

— Ни в коем случае.

— Клянешься?

— Клянусь.

— Чем?

— Почкой.

— Почка парный орган. Без одной можно жить.

— Тогда селезенкой.

— Селезенку удаляют и тоже спокойно без нее живут.

— Тогда клянусь желчным пузырем.

— Его тоже удаляют и живут.

— Тогда клянусь копчиком. Он, между прочим, нужен для координации.

— Но без него тоже живут.

— Окей. Аппендиксом клянусь, что люблю.

— Он у тебя вырезан, да? — усмехаюсь в ответ на то, как он поддевает кончик моего носа.

— На месте родненький. Корнем жизни клянусь.

— А сердцем? Сердцем поклянешься?

— Зачем клясться тем, что и так принадлежит тебе?

— Ой, фу, Крапивин. Что за розовые сопли?

— И я так думаю. У самого тошнота подкатила к горлу.

Смеемся так громко, что не только кусты содрогаются, но и птицы нервно курят в сторонке. И я бы продолжала смеяться, как умалишенная, если бы Яр не потянулся рукой к моей ноге. Точнее не очень-то и ко мне, и не совсем к ноге. Рядом со мной, буквально в нескольких сантиметрах растет большой красивый белый гриб. Ну уже не рядом со мной, а в руке Яра.

— Так, стоп. Ты это все говорил мне или белому грибу?!

— Конечно, тебе. Тебя люблю. А белый просто бонусом попал на глаз.

— Ну ты и… Крапивин!

Конец